Lubelia (lubelia) wrote,
Lubelia
lubelia

Пятничное. Оксана Ивановна Киянская и магия слова. Часть 1

Оксана Ивановна Киянская и магия слова.
(О стилистических методах историка Оксаны Киянской)


Рита Скитер широко улыбнулась. И Гарри сосчитал у неё во рту три золотых зуба. Рита вынула из сумочки длинное ядовито-зелёное перо и свиток пергамента. Растянула его между ними на ящике из-под универсального волшебного пятновыводителя миссис Чистикс. Сунула в рот кончик пера, пососала и с явным облегчением поставила вертикально на пергамент. Перо, слегка подрагивая, закачалось на кончике….

Как тебе кажется, они бы обрадовались, узнай, что их сын — участник Турнира Трёх Волшебников? Гордились бы тобой? Беспокоились? Или бы это им не понравилось?

Гарри разозлился. Да откуда ему знать мнение родителей, останься они в живых?! А эта ведьма так и сверлит его взглядом. Гарри нахмурился и, стараясь не видеть её глаз, смотрел, что пишет перо.

«Когда наша беседа затронула его родителей, эти изумрудные глаза наполнились слезами. Он едва их помнит».

— Нету меня в глазах никаких слёз! — крикнул Гарри.




Дж.Роулинг. «Гарри Поттер и Кубок Огня»

*

Каждый, кто хоть сколько-то интересуется декабристами непременно в какой-то момент (и довольно быстро) обнаружит немалое число работ историка Оксаны Киянской, посвященное этой теме, или ссылок на ее работы и дальнейшие разработки ее идей. Критике исторической части ее работ, так сказать "материальной составляющей" - обращению с фактами, особенностям цитирования и указаний на источники - посвящено уже несколько статей профессиональных историков. Я же историком не являюсь, а хочу немного поговорить о стилистике. По возможности я постараюсь пропускать все те места, оценка которых требует знания предмета в объеме больше Википедии, и буду писать ровно о том, что может оценить просто культурный человек, в конкретном предмете не разбирающийся.
...Стилистика исторического исследования, особенности обращения автора с русским языком - вещь очень важная. Опираясь одни и те же факты можно написать книжку интересную и скучную; приводя факты и компонуя их автор может сам выразить то, или иное отношение к предмету исследования - и передать его читателю. Яркая узнаваемая стилистика может сделать книги автора популярными, при этом в одном случае книга по-прежнему будет оставаться «историческим исследованием» (как, например, написанные хорошим русским языком книги Р. Скрынникова о Смутном времени, или В. Янина – о новгородских грамотах), а в ряде случаев – поставит книгу на грань, за которой заканчивается научность и начинается художественный вымысел.
Книги Оксаны Киянской отличает свой, узнаваемый, специфический стиль. Оксана Киянская заканчивала журфак, настоящий момент (согласно Википедии) преподает на факультете журналистики РГГУ, читает лекции по истории журналистики, руководит магистерской программой «Современная медиапублицистика», пишет книги и статьи, читает лекции – словом, во владении русским языком ей не откажешь. Ее книги написаны достаточно легко и живо - во многом именно это и способствует их популярности.
Проблема в том, что при их написании она использует множество чисто стилистических приемов, которые характерны скорее для работ журналиста. Причем журналиста в худшем смысле этого слова - того, кто не стремится к объективному изложению фактов, а того, кто хочет написать популярную у читателя "клюкву" - там передернуть, сям передернуть, там заменить нейтральное слово эмоционально окрашенным, сям фигурно нарезать цитаты - и в результате получить продукт возможно бодро и интересно написанный, но к истине имеющий довольно опосредованное отношение.
В качестве примера я просто возьму ее книгу о Павле Пестеле, изданную в серии ЖЗЛ. Все цитаты, использованные в данной работе, за несколькими оговоренными исключениями, взяты из вот этого издания:
Оксана Киянская. Пестель, М: Молодая гвардия, 2005.
Вообще, о Пестеле Киянская написала довольно много, и тот образ Пестеля, который складывается из прочтения ее книг - несомненно яркий, цельный и художественный, хотя и не сказать чтоб приятный - стал к настоящему времени хрестоматийным. Истории о сильном, умном, очень влиятельном лидере тайного общества, который готов использовать для своих целей грязные, а то и кровавые методы, не гнушается казнокрадством и шантажом, держит в страхе могущественных генералов, одним своим донесением из «горячей точки» способен перекроить всю внешнюю политику России - ну видимо как-то очень созвучны нынешним общественным настроениям что ли? И идут они в народ прежде всего через книги и статьи О. Киянской. Задача данной работы показать, что этот образ (и вообще ее образ русского общества 20-ых годов в целом) является по большей части художественным вымыслом, складывается у читателя не столько из приводимых фактов, сколько из того, как именно она их описывает, какую лексику употребляет, какими словесными конструкциями пользуется, что предполагает о психологии героев именно от себя, как от автора, трактуя факты в ту или иную сторону, а то и просто щедро их выдумывая. К сожалению, все это потребует обильного цитирования, так что работа может выйти громоздкой: зачастую одна фраза Киянской требует комментария раза в три-четыре длинней самой фразы: солгать и передернуть – просто, но объяснение, где именно тут ложь, может потребовать несколько больше букв. Возможно труд этот неблагодарен – психология такова, что если человеку внушить какое-то представление с помощью таких приемов, то исправить его рациональными доводами может быть сложно. Однако, написать об этом стоит – хотя бы для того, чтобы показать «как это работает».
*
«...от кисти живописца или от слова поэта мы не должны требовать слишком мелочной точности; напротив, созерцая художественное произведение, созданное смелым и свободным полетом духа, мы должны по возможности проникнуться тем же самым смелым настроением, чтобы им наслаждаться...»




И. Гете


Начнем с самых общих вопросов словоупотребления. В любой научной работе автор может оперировать как непосредственно доказанными очевидными фактами, так и собственными гипотезами и предположениями, основанными на этих фактах (а иногда и не основанными). В корректно написанном исследовании автор, высказывающий предположение, которое не вытекает из представленных фактов жестко как дважды два четыре, напишет по нашему мнению, возможно, вероятно. Особенно же если оно является чистой фантазией, основанной на предполагаемом знании автором психологии героев. Вот если историк, например, берется писать об эмоциях и ощущениях, никак документально не подкрепленных.
Оксана Ивановна Киняская своих книгах строит достаточно смелые гипотезы, касающиеся движения декабристов, описывает в подробностях психологию персонажей, их чувства, мнения, отношения, тайные движения их душ - и при этом почти не употребляет слова возможно и вероятно. Только конечно и очевидно. Вот небольшая статистика по «Пестелю»:
-Конечно -73 раза
-Очевидно -57 раз
-Вероятно - 4 раза,
-Возможно - 8 раз
(Для сравнения, например в работе Р. Скрынникова «Ермак», изданной в той же серии ЖЗЛ, конечно и очевидно присутствуют вообще в единичных случаях – 1 и 3 раза, и по 2 раза возможно и вероятно. Хорошо, Р. Скрынников пишет суховато, но вот, например, «Бирон» И. Курукина, написанный, не менее живо, но более грамотно, чем «Пестель» - в нем конечно и очевидно - 27 и 12 раз, а возможно и вероятно - 35 и 9, то есть примерно поровну.
Посмотрим, как и в каких случаях Оксана Ивановна употребляет это свое "конечно". Вот, например, первая глава, рассказывающая о семействе Пестелей:
«В самом начале XVIII века в России появился лютеранин Вольфганг Пестель. Откуда он прибыл и каков был его социальный статус, неизвестно.... Вне зависимости от национальности и социального происхождения Вольфганг-Владимир был для своей эпохи человеком вполне типичным. Конечно же он покинул свое отечество и стал искать счастья в далекой и непонятной России не от хорошей жизни.»
Но как? Вот если ты не знаешь ни происхождения, ни социального статуса человека - то откуда ты знаешь, что он был типичным представителем, Россия была для него далекой и непонятной, а жизнь на родине - нехорошей? Как доктор наук в историческом исследовании может написать "конечно" о собственной фантазии не подкрепленной никакими фактами?
Или, например, Киянская пишет о несостоявшемся браке Пестеля с Изабеллой Витт:
«…Но инициатива разрыва в данном случае не могла принадлежать Павлу Пестелю. Если бы это было так, тогда, согласно традициям эпохи, следовало бы ждать дуэли между ним и отцом оскорбленной девушки. Между тем отношения между Пестелем и Виттом остались после этой истории вполне доброжелательными. Скорее всего, на разрыв решилась сама Изабелла, каким-то образом узнавшая о негативном отношении к себе родителей жениха. Гордая полячка, она конечно же не смогла примириться с этим».

Тут прекрасно примерно все, но нас в данном случае интересует снова употребленное конечно. Автор опять строит предположения и пишет о них – конечно, смело проникая в психологию героини, о которой не знает ничего вообще, и рисует драматическую картину, которой место в любовном романе, а не в историческом исследовании, где было бы написано, что «об отношении Изабеллы к сложившейся ситуации историкам не известно: документов на данный момент нет».

«Первые декабристы» — офицеры, связанные между собою узами родства, детской дружбы и боевого товарищества, были, конечно, совершенными дилетантами в вопросах стратегии и тактики заговора»
Тут особенно приятно то, что вот это «конечно же, были совершенными дилетантами» сразу ставит автора фразы над героями, в позу строго учителя, который судит, кто был дилетантом, а кто – нет. Надо полагать, Оксана Ивановна является достаточным профессионалом в деле составления заговоров.
Но вообще же, несмотря на незабвенное «Путешествие дилетантов» Б. Окуджавы, употреблять термин «дилетанты» или «профессионалы» по отношению к людям, жившим во времена, когда дворяне «профессиями» в настоящем значении не обладали, а никаких «профессиональных революционеров» вообще не было – это некорректно. Они не «профессионалы» и не «дилетанты», точно также как не «офисные работники» и не «представители прессы» - всех этих явлений попросту еще не нет.

Или еще одна вольная фантазия:
«Очевидно, что реакция Киселева на поступок Пестеля была более чем бурной».

Степень бурности реакции ни в одном источнике не упоминается. Мы не знаем, устроил ли Киселев бурную истерику со слезами и битьем посуды, молча ли ухмыльнулся, пожал ли плечами, пожаловался ли кому-то, обсудил ли с кем-то вообще… Ну не знаем. Почему реакция даже не просто бурная, а более чем, с чем автор сравнивает? Художественное преувеличение такое художественное преувеличение, да?

Или, например, о Волконском:
«Волконский не имел никаких «личных видов». Если бы революция победила, то сам князь от нее ничего бы не выиграл. В новой российской республике он, конечно, никогда не достиг бы верховной власти…»

Отвлекаясь от того, что «выигрыш» в представлении Киянской – это непременно достичь власти (а не, например, послужить отечеству, добиться реформ или что-нибудь в таком духе) – а почему, собственно, князь Волконский, с деньгами, влиянием, умом и боевым опытом «конечно же» никогда власти бы не достиг? Это предположение также абсолютно ни на чем не основано, и вообще весь пассаж написан кажется, ровно во утверждении в умах читателя любимой идеи о том, декабристы прежде всего хотели влияния… даже те, которые его не очень-то и хотели и это очевидно.

Еще одна любимая конструкция Киянской: «Конечно, (следует какое-нибудь странное утверждение), однако (следует его опровержение)». Или наоборот, под настроение. Делается не для того, чтобы поразмышлять, а ровно для того чтобы озвучить вслух в очередной раз какую-нибудь идею, подкрепить которую можно только риторикой.

Например:
«Конечно, предать Этерию в полном значении этого слова Пестель не мог — поскольку сам в ней не состоял и обязательств перед Ипсиланти не имел. Однако в целом приведенные выше свидетельства хорошо отражают репутацию, которую подполковник — в результате своей разведывательной деятельности в Бессарабии — заслужил среди своих современников».

Я даже не знаю с какого конца приступить к этой прекрасной фразе. «Конечно, в полном значении слова предать не мог», а в неполном – мог. Не мог предать исключительно по формальным признакам – в Этерии не состоял, а состоял бы – мог. «Конечно, предать не мог, однако…» - мог.
Фактически само построение фразы утверждает предательство Пестеля.
Автор хочет именно этого – согласиться с репутацией, утвердить предательство. Конструкция «конечно… , однако» - отменно этому служит. При этом формально утверждение опровергается – и автор остался чистеньким и впечатление у читателя сложилось.

Или вот:

«Неосторожные действия генерал-интенданта, сразу же попавшего под подозрение в «злом умысле», можно, конечно, попытаться объяснить заботой о нуждах армии. Однако
вряд ли Юшневского настолько волновали армейские нужды…»


Киянская прямо утверждает что генерал-интенданта армейские нужды не волновали (несмотря на то, что вообще-то у него должность такая – заниматься армейскими нуждами). Но маскирует это кокетливым «конечно» - конечно можно предположить, что волновали, однако мы не будем предполагать очевидное…

Итак, в сухом остатке: О. Киянская по сути пишет не историческое исследование. В честном исследовании каждый вывод сопровождается ссылками на факты, а там где фактов недостаточно, а высказать предположение хочется – автор честно пишет, что он предполагает на основании того-то и того-то. Киянская пишет художественное произведение, в котором постоянно утверждает «конечно» или «очевидно» в тех местах, где пускается в вольные, ничем не доказанные фантазии – и лжет тем самым читателю, создавая у него впечатление, что пишет о фактах.


***
С первого дня своего основания Москва была кадетскою, так как была основана одним из лидеров этой партии, князем Долгоруковым, по директиве ц.к. Но мало-помалу она правела. Сначала перешла к октябристам, которые сильно принизили ее значение. Потом Москвою завладела торгово-промышленная партия, представителем которой в то время был Иоанн Калита.




Всемирная история обработанная Сатириконом.
.


Еще одна характерная особенность авторского стиля – употребление лексики, которая призвана явно модернизировать описываемые коллизии. Например, одно из любимых слов – конспирация - оно и разные производные от него употреблены в книге более 20 раза в разных сочетаниях – конспиративная деятельность, конспиративная организация, конспиративная переписка и т.д.
Слово конспирация во времена декабристов не использовалось, оно вообще вошло в словари и в законодательные акты только с начала XX века. Соответственно и ассоциируется оно у нас с гораздо более поздними по времени явлениями. В некоторых случаях употребление этого слова с некоторой натяжкой можно признать корректным, хорошо, «тайная организация» равно «конспиративная организация». Но вот конспиративных (то есть «тайных, скрытых от властей») знакомств у декабристов попросту не было – не те времена. Все знакомства были абсолютно открыты, никто ничего не скрывал. Даже если кто-то с кем-то знакомился на собрании прежде всего как член тайного общества с таким же членом – это было нормальное официальное знакомство: «пришел к такому-то на обед, познакомился там с таким-то». Также не было у декабристов конспиративных квартир, потому что квартира конспиративная – это тайная и используемая прежде всего в конспиративных целях. Нет, собирались они на собственных квартирах, в которых жили или которые снимали, и если само собрание еще можно назвать конспиративным, то жилье – никак. Автор сознательно использует это слово, чтобы в представлении читателя возникали реалии гораздо более поздних времен, с тем же успехом можно конспиратором назвать, например, Катилину или поговорить о конспиративной деятельности Марка Брута…

Очень любит Киянская также слово легальный и в результате получаются перлы типа:

«Члены Союза вступали в литературные и ученые общества, ...печатали в легальных журналах свободолюбивые статьи и стихи…»

Как я понимаю, Оксана Ивановна преподает историю журналистики. Интересно, много ли она может рассказать о нелегальных журналах этого времени в противовес легальным? Опять мы видим как употребленное невесть зачем слово призвано искажать в глазах читателя историческую действительность: перед нами еще не те времена, когда существуют легальные и нелегальные журналы, появление в современном смысле нелегальной печати – это середина века. Нелегальные (ну то есть запрещенные к печати и распространению книжки) существуют, но бОльшая их часть – это не про политику, как вы подумали, а про религию: запрещен ряд религиозных сочинений, в основном протестантских и старообрядческих.

Самый, наверно, сложный вопрос возникает с любимым Киянской словом революция. Везде, где можно, она упорно пишет именно о готовящейся революции, а не о мятеже, или перевороте, или восстании. Отчасти она права – по крайней мере это слово, в отличии от легальности и конспирации употребляли по отношению к своим планам как сами декабристы, так и их обвинители, и позднейшие историки – например, нечкинские «Декабристы» начинаются с «первых русских революционеров». И в принципе вопрос о словоупотреблении тут не совсем стилистический – он отражает авторскую концепцию, как, например, отражает концепцию Я. Гордина название «Мятеж реформаторов».
Проблема состоит в том, что слово революция в русском языке несет ассоциации прежде всего с главной нашей революцией – Великой Октябрьской Социалистической. Советские историки, употребляя это слово по отношению к декабристам, ровно ее имели ввиду – и объявляли декабристов предшественниками большевиков. Современные авторы также зачастую имеют ввиду именно ее (да кто помнит, что в России революций вообще-то было еще аж две?) и ассоциируется это слово с преобразованиями кровавыми, скорее негативными, и в – в первую очередь – такими, в которые вовлечены широкие народные массы.
Между тем применяя это слово ко всем без исключения декабристским планам, стоило бы объяснить, что как раз революции по такому – массовому, народному и кровавому сценарию – никто не хотел и не планировал (что, кстати, как раз вызывало осуждение у советских историков). Более того, Киянская сама пишет, что оба ее главных героя, что Пестель, что Муравьев-Апостол, оказавшись в ситуации, когда можно было начать разворачивать события по массовому и кровавому пути, от такого сценария отказались, причем ценой собственной жизни:

«Выведя полк под правительственные пушки и запретив сопротивление, Муравьев-Апостол единственным оставшимся ему способом прекращал бунт и погром, с которыми он не смог
справиться. Не оставляя при этом и себе лично шанса на спасение».

«Пестель откровенно рассказал на следствии: «…решался я лучше собою жертвовать, нежели междоусобие начать…». Это объяснение, видимо, следует признать исчерпывающим».


Картинка в итоге выглядит несколько шизофренической: умный, сильный и циничный практик Пестель, который все это время готовил реальную революцию – и внезапно жертвует собой, чтоб ее предотвратить. Впрочем, противоречий в концепции автора столько, что перечислять их устанешь, а я по-прежнему буду писать о том, как устроен этот тест с точки зрения русского языка.

Вот на эту ассоциацию – с Великой Октябрьской – работает также то, что Киянская упорно использует термины и обороты, которые характерны для стилистики советской, употреблявшиеся для описания партийных движений с начала XX века.

«Решение съезда на самом деле было фиктивным… Кроме того, необходимо было «отделаться» … от многочисленных «попутчиков»…»

«В январе этого год в Киеве состоялся съезд южных руководителей. Это был самый
важный съезд в истории общества: ни на одном совещании ни до, ни после него столь масштабные решения не были обсуждаемы и принимаемы… Сергей Волконский, Василий Давыдов, Сергей Муравьев-Апостол и юный, только недавно принятый в заговор Михаил
Бестужев-Рюмин. Согласно показаниям Бестужева-Рюмина и Давыдова, Пестель, председательствовавший на съезде, «торжественно открыл заседание» и предложил на
обсуждение несколько теоретических вопросов… Главный вопрос, который Пестель поставил перед участниками съезда — вопрос о цареубийстве в случае начала революции… Несмотря на «жаркие и продолжительные прения» по вопросу о теоретической возможности «истребления» императорской фамилии… Анализируя повестку дня киевского съезда 1823 года…»

«За успехи в переговорах с поляками Директория Южного общества выразила
Бестужеву-Рюмину благодарность».

«Переговоры о вхождении «славян» в Южное общество блестяще
провел Михаил Бестужев-Рюмин».


Заметим тут «жаркие и продолжительные прения» в кавычках – Киянская опять кокетничает. Но кокетство и некоторая доля иронии по отношению к употребляемым оборотам ничего не меняет – перед нами классическое описание съезда коммунистической партии из учебника по истории ВКПб. Ну или передовица советской «Правды».

«Иными словами, тайное общество представлялось Пестелю неким подобием политической партии…» -нет. Пестелю не представлялось. Первые политические партии в современном смысле – с организацией, единой идеологической программой, съездами, голосованиями – это достижение европейского парламентаризма и возникли они примерно к середине XIX века и то за рубежом. Декабристы представляются подобием запрещенной политической партии именно Оксане Киянской – и она старательно делает все, чтобы и перед читателем они предстали именно такими: с официальными съездами, борьбой фракций, голосованиями, торжественными открытиями заседаний с одной стороны – и с конспиративными квартирами, конспиративными знакомствами и перепиской - с другой.

Иногда лексика подводит. Несколько раз Киянская употребляет сочетание формальное голосование. Имеет ввиду она, что обычно декабристы обсуждали проблемы и договаривались как-то попросту в неформальной обстановке, но несколько раз устраивали прямо-таки голосование:

«Пестель недаром просил своих товарищей вносить изменения в свой текст, обсуждал проект на съездах руководителей тайного общества, в 1823 году добился формального голосования за него».

«Вместо разговоров ≪между Лафитом и Клико≫ было организовано официальное заседание с формальным голосованием по обсуждавшимся вопросам.
Понятна и настойчивость Пестеля, заставившего участников киевского съезда обсуждать цареубийство и формально голосовать за него».


«Формальное» голосование, между тем, отлично читается как чисто условное, не имеющее никакой реальной силы по вопросу, о котором уже договорились и решение принято – просто надо его официально закрепить. Но автору понравилось слово «формальный» и она его пошла употреблять там, где можно было употреблять слово «официальный» или вообще обойтись без эпитета, голосование – оно голосование и есть.

Резюмируя, мы видим следующее: с помощью нарочито модернизированной лексики, которая относится к более поздним явлениям или прочно с ними ассоциируется, за счет использования классической советской риторики Киянская создает искаженную картину в голове читателя.
Учитывая ее журналистское образование – вряд ли бессознательно, как сказала бы она сама: «конечно, формально в каждом конкретном случае словоупотребление возможно оправдать, однако же в целом картина складывается неприглядная: очевидно, что автор понимает, что и зачем пишет».

P.S.: Прямо в момент написания статьи сети принесли свежую цитату из одного из нынешних выступлений Оксаны Ивановны:
«Безусловно, в движении декабристов были люди, которые считали, что это стильно и модно, особенно для не воевавшей молодежи. В этой среде считалось очень крутым, если тебя заметил Пестель или Муравьев-Апостол..."

Как видим, в употреблении неподходящей к эпохе лексики Киянская следует веяньям времени – если в начале двухтысячных декабристы были у нее скорее политической партией, то теперь это собрание юных хипстеров, готовивших революцию потому что это модно, стильно и круто.
Ждем новых открытий.

Часть 2 - http://lubelia.livejournal.com/1385​703.html
Часть 3 - http://lubelia.livejournal.com/1385953.html
Часть 4 http://lubelia.livejournal.com/1386118.html
Tags: #Пестель, #декабристы, Пестель, Юшневские, декабристы, кадавр, как есть сука, книги
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments