Lubelia (lubelia) wrote,
Lubelia
lubelia

Пятничное. Оксана Ивановна Киянская и магия слова. Ч.2

Часть 1 - http://lubelia.livejournal.com/1385​455.html


*
Классный Днепр при клёвой погоде, когда, кочевряжась и выпендриваясь, пилит сквозь леса и горы клёвые волны свои….




Л. Измайлов



Отдельно прекрасны любимые Киянской словечки реальный и конкретный, словно пришедшие из лексикона 90-ых годов:

«Конечно, уже в первые послевоенные годы Пестель играл в его штабе заметную
роль. Однако к реальному политическому развитию России все это не могло иметь ровно никакого отношения».

«Пестель предложил построить реально действующую структуру заговора…»

«Коль скоро декабристы хотели победить, они должны были принять правила игры, существовавшие в реальном русском обществе и реальной русской армии».

«…втайне от многих своих соратников он реально занимался добычей денег для ≪общего дела≫, пытался добиться лояльности к себе своих непосредственных начальников, организовать реальное вооруженное восстание».

(Нет, вы себе это представляете?! Втайне от соратников пытался добиться лояльности начальства!)

«…возможность умолчать о реальной подготовке вполне реальной революции в
России»

«Непосредственным же результатом ≪ битвы за устав≫ стало осознание большинством членов Союза появления в их среде потенциального лидера, резко отличающегося от остальных не только талантом организатора, но и волей, решимостью к действиям конкретным и жестоким, готовностью принять за эти действия ответственность».

«Трудно представить себе, что много лет занимавшиеся конкретной штабной деятельностью Муравьев и Трубецкой действительно рассчитывали победить таким образом».

«Реальная ставка была сделана на конкретную военную силу — 2-ю армию».


В общем реальные были пацаны, а Пестель - самый конкретный. Автор возможно думает, что усиливает таким образом значение слов – реально готовил реальную революцию звучит некоторым образом и правда устрашающе, но сколько не называй реальными несбывшиеся и неисполненные планы – они реальней-то не делаются.

Завораживают Киянскую слова из военного лексикона – например, ей страшно нравятся производные от слова «штаб». Штабная игра, опытный штабист и т.д. Вообще штабист - это офицер, который служит при штабе – и в этом смысле, что Трубецкой, что Пестель – то штабисты, то не штабисты. Трубецкой – опытный штабист довольно недолго – пока он в Киеве служит дежурным штаб-офицером при 4-ом корпусе (и то – хоть он и штаб-офицер - так это у него звание такое, он не при штабе непосредственно). Пестель штабист - пока он адъютант начальника штаба – и совсем даже не штабист, когда становится полковником. Юшневский – вообще не штабист, поскольку не офицер и формально вообще не при штабе, интендантское ведомство отдельное, однако почти все штабные игры, о которых пишет Киянская, происходят с его участием. Опять мы видим некоторое осовременивание – в нынешней армии существует понятие «штаб полка», куда будут входить командир полка и его заместители по разным областям, то есть строго говоря любой командир полка – «штабист», он по факту в штабе своего полка (и при этом к главному штабу, который разрабатывает общие тактику и стратегию никакого отношения может не иметь). Но в армии 1820 года никакого понятия «штаб полка» не существует, есть Главный штаб армии, начальник штаба, его адъютанты и некоторое количество подконтрольных ему служб. Вот они – штабисты, а остальные – офицеры как офицеры. И опытный офицер (какими безусловно были и С. Трубецкой и С. Муравьев) это не вполне тоже самое, что опытный штабист. Потому что вообще никакой особенной штабной специфики (и романтики) на этот момент в армии просто нет, штабные игры и интриги ничем не отличаются от общеармейских. Штабная игра, если уж брать это словоупотребление в разной более поздней популярной литературе про армию – это игра, которая имеет отношение к разработке военной тактики и стратегии, к штабному управлению и вообще к тому, чем непосредственно занимается именно Главный штаб – к войне. Описываемые Киянской интриги (вне зависимости от степени их достоверности) касаются в основном экономической части: смены генерал-интендантов, борьбы с казнокрадством (или самого казнокрадства), борьбой с окрестными контрабандистами, кадровых перестановок в полках и т.д.

Иногда словоупотребление и вовсе подводит. Например, она упорно именует Пажеский корпус военизированным учебным заведением. «Военизированный» - это «устроенный по военному образцу, похожий на военный», то есть «военизированное учебное заведение» - это заведение штатское, которое по каким-то причинам копирует военные порядки. Пажеский корпус, который на момент учебы в нем Пестеля готовит офицеров для выпуска непосредственно на поле боя – это заведение никак не «военизированное», оно «военное».

*
Еще один – в сущности очень простой и возможно даже оправданный для легкой и популярной книжки, а не для исторического исследования – обобщение. У Киянской регулярно действуют широкие круги историков и современников, на которых она ссылается нередко без указания имен, или приведя цитату из какого-нибудь одного «современника» или «историка» - и перенося его мнение разом на всех. Иногда мне просто очень не хватает имени:

«Текст же первого бессарабского донесения Пестеля разошелся по всей стране: с ним был знаком Николай Греч, в столичных архивах хранится множество копий этого документа. Подобную копию историки обнаружили даже в Казани» - какие конкретно историки-то? Все-таки архивные документы обычно один человек заказывает. Или это «историки», которые составляли описи? Или сама Оксана Ивановна наткнулась при чтении описи? Или что? Но это я занудствую.

«Размышляя о Пестеле — полковом командире, дореволюционные историки называли его «негодяем» и «изувером-доктринером», «запарывавшим своих солдат».

Вообще не так много дореволюционных историков, как-то размышлявших о Пестеле – почему нет ссылки? А складывается впечатление, что таковых много и ни один из ничего хорошего про Пестеля ни разу не сказал.

«На допросе в Следственной комиссии хорошо осведомленный в делах тайного общества подпоручик Бестужев-Рюмин признавал, что заговорщики твердо верили в поддержку восстания силами 18-й пехотной дивизии... О природе этих надежд историки никогда не задумывались».

Нет, если бы она сказала «не писали» - это было бы корректно. Но Оксана Ивановна Киянская, абсолютно точно знает, о чем задумывались или нет многочисленные историки декабристского движения - все скопом…

Иногда штуки выходят совсем смешными:
«Оба эти мнения полностью подтверждаются сохранившимися до наших дней письмами Рудзевича к адъютанту главнокомандующего.
Историки, анализирующие эти письма, были впоследствии шокированы их тоном. 42-летний генерал-лейтенант, постоянно и неискренне «изъявляющий преданность» 25-летнему ротмистру, производил странное впечатление».


Слушайте, вот вы можете вообще не знать, кто такой Рудзевич и о чем они там с Пестелем переписывались. Но оцените - минимум два историка были шокированы любезным тоном этого Руздевича, о существовании которого большинство людей вообще не в курсе. Вот прямо шокированы, наповал. «Шок» - это вообще очень сильная эмоциональная реакция, поэтому я очень-очень хочу ссылку на имена и цитаты из этих неустойчивых психически историков, которые шокированы документом, который производит на них странное впечатление. Как они, бедные, тогда про следствие и казнь читали-то – завернувшись в смирительные рубашки?

Современники не менее интересны, например:
«Анализируя смысл «Русской Правды», можно вспомнить знаменитую «ростопчинскую шутку». Узнав о 14-м декабря, престарелый Федор Ростопчин сказал: «Во Франции повара хотели попасть в князья, а здесь князья — попасть в повара». Так же оценивал цели движения и ровесник декабристов князь Петр Вяземский: «В эпоху французской революции сапожники и тряпичники хотели сделаться графами и князьями, у нас графы и князья хотели сделаться тряпичниками и сапожниками»».

Киянская пишет: было как минимум двое современников, которые совершенно были друг с другом согласны и говорили примерно одно и тоже. И потом сама этих многочисленных «современников» опровергает:
«И те современники, которые усматривали в заговоре желание «князей» стать «поварами» и «сапожниками», конечно же, были неправы».
Проблема тут одна – перед нами не двое современников, а один, Ф. Ростопчин. Просто одни и же его слова передают два разных человека – Я.Булгаков и П.Вяземский. Вот как звучит цитата из Вяземского полностью:
«Можно было при встречах с ним, здесь и там, под наружным блеском, заметить, что в нем уже не было первоначального пыла и увлечения; видно было, что взволнованная жизнь и тяжкие события прошли по нем и оставили довольно глубокия бразды; видно было неудовольствие жизнью, некоторая усталость, пресыщение, пожалуй, некоторое озлобление…. Речь его была еще раздраженнее, суждение о людях еще суровее и оскорбительнее; но при том, были они метки и замысловаты. Говоря вообще о так называемых Декабристах, сказал он однажды: в эпоху Французской революции сапожники и тряпичники (chiffoniers) хотели сделаться графами и князьями; у нас графы и князья хотели сделаться тряпичниками и сапожниками».
(«Характеристические заметки и воспоминания о графе Ростопчине». Русский архив, 1877. - Кн. 2. - Вып. 5. - С. 69-78., Полн. собр. соч. – СПб., 1882, т. 7, с. 510)
Ну, альтернативны тут две – или Оксана Ивановна крайне непрофессионально подходит к подбору цитат (причем достаточно известных), не проверяя источники. Или она сознательно лжет, превращая одного Ростопчина в многочисленных современников. Я даже не знаю, что тут вкуснее, для доктора исторических наук-то…
Заметим, я в данном случае проверяю достаточно известную цитату – то есть то, что в сущности может сделать любой читатель. Все остальное автор цитирует примерно с той же степенью достоверности – за ней надо проверять каждое слово, и каждую цитату, и каждое утверждение, и такие примеры я еще приведу.

…Страшно нравится Оксане Ивановне слово скандал. Напоминаю словарное значение – «Событие, происшествие, позорящее участников и ставящее их в неловкое положением» (Ушаков). Случай, происшествие, позорящее его участников (Ожегов)

Иногда она употребляет это почти уместно, какие-то истории о дуэлях – это в вполне «скандал», а иногда, например вот так:

«Его пребывание в Пажеском корпусе началось со скандала: когда в начале 1810 года Иван Пестель подал прошение о зачислении сыновей в это учебное заведение, оказалось, что в корпусе нет свободных мест. Пестель-старший обратился за помощью к высоким покровителям, в том числе и к самому императору. Государь, «из особенного уважения к службе господина Пестеля», приказал принять его сыновей в корпус и поселить их в частной квартире.»

Скандал имеет довольно четкую негативную окраску в русском языке - и автор употребляет именно его, а не какую-нибудь "досадную неприятность", или "огорчение". Перед нами чисто стилистически опять складывается неприглядная картина - случился скандал, старший Пестель с помощью интриг продавливает власти и устраивает сыновей и все это происшествие позорит его участников (между тем, подобные "скандалы" случаются в наше время чуть не со всеми родителями, которые по разным причинам переводят детей из одного учебного заведения в другое - да, мест может не оказаться, да, надо похлопотать и т.д.) Скандалы, интриги и расследования, конечно же. И уроки реальной политики - в виде продавливания чего-то там путем интриг.


***
Рита Скитер ещё ни о ком доброго слова не сказала.




Дж. Роулинг, «Гарри Поттер и Кубок Огня»




Каждый слышит как он дышит, как он дышит – так и пишет.





Б.Окуджава





«Вообще, однозначно хороших или однозначно плохих людей практически не было ни в лагере декабристов, ни в лагере их идейных врагов», – пишет Киянская. При этом хороших людей в ее книжке нет, и кажется, ни о ком она не пишет с уважением и не отмечает его высоких нравственных качеств. Впрочем, нет, нашла – о Лорере и она говорит как о человеке нравственном, хотя неопытном и глуповатом, и о Мозалевском. Да, еще ей нравится Ледоховский. Трое на целую биографию, и все трое по ее мнению – люди молодые и недалекие, но хорошие. Варианта «взрослый, умный, деятельный – и при этом благородный» - в ее реальности не предусмотрено.

Впрочем, своих взглядов на предмет Киянская не скрывает:
«Анализируя служебную деятельность декабристов… практически невозможно противостоять давно укоренившимся в русской культуре представлениям об эпохе 1820-х годов. Согласно этим представлениям, время декабристов — это время романтического героизма, жертвенности и честности....
Представления эти ошибочны в самом своем основании. Декабристы стремились разрушить «государственный быт России»; делать это методами убеждения было бесполезно.
Коль скоро декабристы хотели победить, они должны были принять правила игры, существовавшие в реальном русском обществе и реальной русской армии. Правила же эти не несли в себе совершенно ничего героического и рыцарственного. Армия тех лет — это место постоянных интриг, неумеренного казнокрадства, доносов. Естественно, что те члены
тайного общества, которые обладали в армии хоть какой-нибудь действительной властью, во всем этом участвовали».


Очернить Киянская хочет тут декабристов. Но на голубом глазу она обвиняет в казнокрадстве, доносительстве и постоянном интригантстве вообще всех, кто обладает властью в армии (являлись ли казнокрадами все русские офицеры, включая унтер-офицеров (потому что унтер-то как раз обладает вполне действительной властью?)). То есть и Киселева, и Витгенштейна, и Юшневского – если говорить о конкретных реалиях юга. Но и вообще всех – вот всех, например, продолжавших служить к 20-ым годам героев 12 года.. Если кто-то имеет хоть какую-то власть в армии – тот непременно интриган, казнокрад и доноситель, причем это естественно» в глазах автора, «все прыгают, все черненькие», а если у кого-то вдруг складывается при взгляде на какого-нибудь русского офицера этого времени образ человека честного и героического, так это ошибочно в самом своем основании.

«те, кто… были верны идеалам, оказались неспособны к решению практических задач, не умели лгать, не желали убивать; те же, кто в средствах не стеснялся, был весьма далек от тех идеалов, ради которых и создавалось тайное общество».

Впрочем, вот резюмирующая цитата из послесловия:

«Обладая незаурядным умом практического политика, Пестель намного раньше других осознал, что осуществление высоких идей тайных обществ невозможно без использования заведомо «грязных» средств».

Оксане Ивановне в принципе не приходит в голову, что можно осуществлять высокие идеи без грязных средств. Вообще. Каждый умный человек должен же это понимать, правда? Это именно такая картина мира в целом: невозможно осуществлять никакие практические действия (особенно направленные на достижение блага России) без воровства, подкупа, интриг и предательств, не умея лгать и не желая убивать. И каждый умный человек должен это понимать.
Именно через эту призму она и показывает читателю всех героев своей истории.

При этом у нее существует довольно специфический и очень лукавый прием, позволяющий облить грязью человека, и оставшись при этом как бы в стороне от высказанной гадости. Вот ровно как у извиняющегося Вовочки ( «-Вовочка, извинись! Скажи что МарьВанна не дура! – Марьванна не дура?! Ну извините…»)
Причем достается тут всем сторонам, не только декабристам.

…В данном случае я стараюсь собрать примеры, где что-то неприглядное о человеке произносится без малейших доказательств, потому что примеры, где за утверждением стоит какой-то ложно истолкованный факт или хоть какая-то цитата хоть из кого-нибудь – идут сплошняком.

Но вот пример наугад относящийся даже не к Пестелю, образ которого она сознательно рисует довольно черными красками, а совсем даже к императору Александру I. Она пишет о том, что Александр не любил Пестеля:

«Однако документы свидетельствуют, что царское недружелюбие не оказало решительно никакого влияния на карьеру Пестеля. Ничего жестокого или противозаконного по отношению к ≪витгенштейнову адъютанту≫ Александр не предпринимал».

Тут прекрасно это «однако». Однако в этом случае Александр ничего жесткого и противозаконного не предпринимал – а обычно с не нравящимися офицерами поступал жестко и противозаконно, так что ли?

Или вот про Сперанского и старшего Пестеля, ровным слоем обоих:

«Конечно, Иван Пестель не имел законодательных и реформаторских талантов Сперанского, однако как администратор-практик Сперанский вряд ли превосходил «предместника».

Или вот таким же ровным слоем – Бестужева-Рюмина и Тизенгаузена:

«Видимо, Бестужев быстро нащупал «слабую струну» своего полкового командира: Тизенгаузен кичился перед ним опытностью, считал себя вправе поучать его, «укорять» за «бессмысленные рассуждения». Бестужев же не возражал, умело играя роль покорного слушателя, — «молчал, потупя взор вниз».

Оно, конечно, видимо, а не очевидно. Но почему автору видится именно такая картина отношений? Да, Тизенгаузен пишет на следствии о том, что укорял Бестужева и спорил с ним, но где сказано, что он чем-то кичился при этом? Почему в голове автора рисуется картина этого вот взаимного использования с оттенком садо-мазо, а не каких-нибудь других отношений, почему бы Бестужеву, несмотря на его роль в обществе, и правда не молчать перед много старшим его и годами и званием прямым начальником? Потому что это не очень укладывается в сложившийся в голове автора художественный образ крутого заговорщика, использующего чужие слабости, достойного ученика придуманного Пестеля?
Кстати, о Пестеле:

«Конечно, растраты характеризуют Витта однозначно негативно. Но такого же рода деятельность не мешала Пестелю испытывать, по его собственным словам, «восхищение и восторг», размышляя о будущем счастье республиканской России».

А вот тут – вы вообще поняли, что она хотела сказать, кроме того, что растраты человека характеризует негативно, а Пестель ими занимался? И при этом почему-то испытывал восторг, размышляя о будущем счастье России… Общий смысл: ну да, вот что Пестель, что Витт – в сущности одинаковы, да?

Или вот, этот пример уже был:
«Размышляя о Пестеле — полковом командире, дореволюционные историки называли его ≪негодяем≫ и ≪изувером- доктринером≫, ≪запарывавшим своих солдат≫... Но знакомство с полковыми документами подобный взгляд на Пестеля опровергает. В отношении солдат он вовсе не был ≪изувером-доктринером≫.

Чуть раньше мы видели тоже самое в случае с Вяземским-Ростопчиным – с удовольствием приводим негативную цитату, а потом «конечно же, они были неправы». Впрочем, случая самой лишний раз упрекнуть героя в безнравственности она не упускает:

«Действительно, штабная деятельность руководителя Южного общества высокой нравственностью не отличалась».

Можно сделать наоборот: привести цитату, говорящую о том, что герой в общем-то – живой и нормальный человек – и попытаться заставить читателя в ней усомниться:

«В одном из писем к следователям заговорщик будет утверждать, что воспоминание «о несчастных родителях» «сокрушает» его сердце: «Они стары и немощны, и на то немногое количество дней, которое остается им еще прожить, все их надежды, весь смысл существования заключался для них в их детях. Богу известно, что я охотно бы отдал жизнь свою за них, и вот теперь я сам, быть может, свожу их в могилу». Тон письма не позволяет сомневаться в искренности этих слов».

Оксана Ивановна предполагает, что в норме в искренности таких слов следует сомневаться. Но тут вот – исключение, так и быть, убедил, правда любит папу и маму.

Впрочем, не только в словах Пестеля она готова усомниться:
«Там произошло его [С. Волконского] знакомство с Пестелем. ≪Общие мечты, общие убеждения скоро сблизили меня с этим человеком и породили между нами тесную дружескую связь, которая имела исходом вступление мое в основанное еще за несколько лет перед этим тайное общество≫, — писал Волконский в мемуарах.
Скорее всего, в заговор Волконского привели не либеральные идеи…»


То есть сам человек пишет, что сблизился с Пестелем по причине общих убеждений и именно это стало причиной вступления в общество. Но нет, cкорее всего - не либеральные идеи…

«Казалось бы, в связи с назначением Юшневского генерал-интендантом перед заговорщиками открывались головокружительные финансовые возможности. Юшневский, получивший право распоряжаться деньгами армейского бюджета, мог, подобно своим предшественникам, понимать это право «расширительно». И тратить казенные деньги на нужды заговора.
Подтверждение этому найти нетрудно: в 1828 году, через два года после ареста и осуждения, на Юшневского был наложен огромный начет по интендантству — больше 300 тысяч рублей; эти деньги предстояло выплачивать родственникам осужденного. Но в 1839 году начет на Юшневского был снят и бывший интендант оказался совершенно оправданным в служебных преступлениях».


Сначала она фактически пишет, что Юшневский мог тратить деньги казенные деньги на нужды заговора и подтверждение этому найти нетрудно - а потом сама же это подтверждение опровергает. Тогда почему не трудно, и почему это приводится как доказательство? Чтобы подозрение все-таки осталось в голове читателя? Потому что это самый привычный и дефолтный для нее ход мыслей?

«Вообще же выводы о состоянии интендантства, которые сделал Абакумов, оказались весьма
благоприятными для Юшневского. …Абакумов отмечал энергичную деятельность генерал-
интенданта по составлению интендантских отчетов, его рачительность в деле сохранения казенных средств, «исправность» поставщиков продовольствия для армии... Для того чтобы спасти репутацию Юшневского в глазах императора, главнокомандующий решился на весьма рискованный поступок. Отправляя императору подлинник рапорта Абакумова, он приложил к нему и свою «докладную записку»…»


А здесь у нас последовательность действий несколько иная: сначала утверждение, а потом его неожиданное и безосновательное опровержение. Потому что если «выводы… оказались благоприятными», - то на кой тогда необходимость «спасать репутацию»? (не говоря уж о том, чем собственно рискована описанная ей ситуация: приехала инспекция, сделала благоприятные выводы об интенданте, решила все необходимые вопросы, и главнокомандующий к этому благоприятному отчету добавляет еще и свою докладную. Риск-то в чем тут?)
Но автор упорно повторяет магические заклинания о пострадавшей репутации – ну видимо просто слишком нравится идея?

В эту же копилку:
«Тот же Бобрищев-Пушкин показывал на следствии, что, вставив свои дополнения в текст «Русской Правды», «через несколько минут уже догадался, что это были сети, расставленные мне для того, чтобы лишить меня возможности донести, что у него имеется такого рода сочинение». Очевидно, что подобного рода сомнения посещали и Юшневского. Редактируя текст «Русской Правды», второй директор Южного общества всячески старался изменить свой почерк».

Вообще, как написала бы сама Киянская: «историки-архивисты пишут, что никаких изменений в почерке у Юшневского в данном случае не наблюдается, почерк как почерк, узнаваемый». Но даже если бы почерк и отличался – Киянская не в состоянии предположить, что у него в этот момент, например, болела голова, или редактировали они «Русскую правду» «между лафитом и клико», что и сказалось - или что угодно другое, кроме взаимной лжи. Но картина двух людей, которые ни в чем друг друга не подозревают, нигде друг другом не манипулируют, не расставляют сети и не пытаются сетей избежать, а просто и честно пишут общий проект, потому что согласны друг с другом, в ее концепт не лезет никак. Для этого придумывается очередная, существующая только в голове Киянской сложная многоходовка (которая даже Следствию в голову не пришла – никто там не анализировал почерки и не вдавался вообще в конкретное содержание заметок Юшневского в «Русской правде», и сам Юшневский свое участие в редактуре не никак не отрицал. И что бы ни думал и ни говорил на следствии Бобрищев-Пушкин – это не имеет никакого отношения к тому, что думал Юшневский, поскольку это внезапно разные люди, как Вяземский и Ростопчин.

«Вообще до конца 1825 года Юшневский ни разу не позволил себе публично не согласиться
с какой-либо инициативой Пестеля — по крайней мере, сведений об этом не сохранилось».


Смотрите, что она делает. Опять Юшневский и Пестель никак не могут просто сотрудничать, непременно держат разные фиги в карманах. Ни разу не позволил себе публично не согласиться - а очень хотел? Публично не позволял, а не публично? (не говоря уж о том, что если речь идет о тайном конспиративном обществе – где у него «публично», а где «непублично»-то? Одному Пестелю сказал – непублично, а Пестелю в присутствии Барятинского – публично?

Еще один прекрасный риторический прием – создание ложных альтернатив. Простецкая манипуляция: «Покупаем Айфон или Самсунг?» - Не покупаем вообще! «Вы придурок или идиот?» - Сам такой!»
Написать два одинаково странных (или попросту ложных) утверждения, разделить их «или» - и предоставить читателю выбор между двумя хренями.

"Непонятно было, как выстраивать отношения конспиративной организации с царем: то ли следовало его немедленно убить, то ли надо было поддержать монарха в его либеральных начинаниях".
То ли музыки, то ли цветов, то ли зарезать кого-то…
"Есть и еще один сложный вопрос, занимающий умы современных историков и напрямую относящийся к герою книги. А что такое вообще движение декабристов? Были ли декабристы прекраснодушными, но психически не вполне здравыми молодыми людьми, проводившими время лишь за разговорами о «любезном отечестве», цареубийстве, конституции и «общем благе»? Или все же они были революционерами, реально готовившими государственный переворот в
России?»


Или прекраснодушные придурки или реальные революционеры в представлении Киянской. Оба раза неправда. Это не «сложный» вопрос, это риторический вопрос и притом весьма дурного свойства.
Причем эту идею она несколько раз повторяет. Вот это я уже цитировала:
«те, кто… были верны идеалам, оказались неспособны к решению практических задач, не умели лгать, не желали убивать; те же, кто в средствах не стеснялся, был весьма далек от тех идеалов, ради которых и создавалось тайное общество».
Либо умная сволочь, либо ни на что не способный идеалист. Третьего не дано.

Вот пример посложнее:

«Документы свидетельствуют: до 1823 года Пестель вполне доверял Киселеву, безусловно мыслил его собственным союзником. Составляя для генерала программу армейских реформ, он предлагал «вручить» начальнику штаба «полное начальство над интендантскою, полицейскою, инженерною, артиллерийскою и всеми прочими частями управления». Если бы император утвердил это положение, сподвижник Пестеля генерал-интендант Юшневский по службе оказался бы подчиненным Киселева. Очевидно, что удачное сотрудничество с Киселевым было для Пестеля важнее, чем служебная независимость Юшневского».

Следим за руками. Абсолютно вне зависимости от того, какие факты лежат за абзацем, текст составлен чисто стилистически так, что его герою оставлены две равно неприглядные возможности: или выслуживаться перед Киселевым - и тем фактически топить своего соратника Юшневского, уничтожая его служебную независимость, или напротив, стараться работать на эту самую служебную независимость, но не сотрудничать с Киселевым. Так или иначе герой вынужден выбирать из двоих и кого-то неизбежно подставлять.
Потому что Оксана Киянская написала этот абзац именно так, не оставив герою других возможностей (например, никого не подставлять, ни из кого не выбирать, а просто честно стараться придумать, как будет лучше для армии - потому что вообще идея централизованного единого управления - она очень пестелева). Вне зависимости от того, кто в данный момент какую должность занимает. Но нет – опять же либо это просто не приходит в голову, либо – мы видим совершенно нейтральный факт, который надо представить как негативный и делаем это с помощью возможностей великого русского языка.


Часть 3 - http://lubelia.livejournal.com/1385953.html
Часть 4 http://lubelia.livejournal.com/1386118.html
Tags: #Пестель, #декабристы, Пестель, Юшневские, декабристы, кадавр, как есть сука, книги
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments