Lubelia (lubelia) wrote,
Lubelia
lubelia

Декабристы и разные другие персонажи в воспоминаниях Юстыньяна Ручиньского. Ч. 3

Чита, Горный Зерентуй (ага, Ручиньский оказывается именно там!), выход на поселение (Артамон Муравьев, Юшневские, Волконская, Трубецкая), переезд в Тобольск и жизнь ссыльных в Тобольске, Пущин и Оболенский

Бурятские степи простираются на 200 с лишним верст от Верхнеудинска до Читы. В то время Чита была большим и людным центром волости. Сейчас ее превратили в губернский город, столицу Забайкальской губернии. В Чите первоначально были собраны все государственные преступники 1825 года. Содержали их в больших казармах, специально для этой цели построенных, под особым надзором присланного из Петербурга жандармского генерала Лепарского. На [специально] устроенных жерновах они ежедневно мололи муку из ржи, и в этом заключалась их каторжная работа. Впоследствии всех этих господ перевели на чугунолитейный, так называемый Петровский завод 50 недалеко от Читы, и уже там жили они до момента освобождения от каторги и расселения по Сибири.
За Читой начинается край прекрасный и чем дальше, тем более красивый, только очень мало населенный. Переходи­ли мы по горам Яблонного хребта, представляющего собой прелестный ландшафт. С верхушек многих гор, среди которых вьется дорога, открывался широкий вид на долины, изрезанные речками. Казалось, будто эта прекрасная природа приглашает людей собираться здесь, селиться и пользоваться дарами Божьими. Ведь здесь и климат хоть суровый, но здоровый, а почва очень урожайная. Яблонные горы в основном покрыты лесами. Растут здесь поднебесные кедры и хвойное дерево, называемое лиственница, очень похоже на сосну, только более твердое и прочное, а значит, лучшее. Его широко используют для всяческих построек. От Яблонных гор изменяется система всех рек. До сих пор они текли к северу, отсюда текут на юго-восток. Мы проходили через множество рек, больших и небольших, названий которых уже не помню. Помню очень красивую реку Ингоду 51 и вторую — Шилку, впадающую в Амур. Стоял апрель, шла уже вторая весна нашей ссылки, а мы все еще шли к конечному пункту.
Прошли мы через уездный городок Нерчинск, небольшой и деревянный, от которого оставалось всего 300 верст до Нерчинских рудников. Эта часть перехода от Иркутска была гораздо более удобная. Мы не испытывали ни голода, ни особых трудностей, потому что было на что покупать продукты и было по десять подвод от каждого этапа. Мы были молоды, здоровы, и нас было много.
<…>
Через пару дней вошли мы в Главный Завод, столицу Нерчинских рудников. Там жил главный начальник, горный инженер-полковник Татаринов.
[Татаринов Степан Петрович (ок. 1785 — ок. 1855) — горный инженер, полковник. Начальник Нерчинских горных заводов в 1830-1840 гг.]
Там была вся администрация и юрисдикция. Завели нас в главную контору, похожую на все конторы во всей России. Несколько оборванцев, сидящих за столами в просторной комнате, покусывали перья. В другой комнате три чиновника в мундирах проводили засе­дание. Сперва проверили наши фамилии, а вслед за этим приказали сбрить усы. Поскольку царь Николай не любил усов, то и Татаринов считал своей обязательностью также не побить их. Явились цирюльники, и наши усы упали в мгновение ока. На загорелых лицах появились под носами белые пятна, это нас так обезобразило, что без смеха не могли мы смотреть друг на друга. По завершении этой архиважной процедуры успокоенная власть приказала разместить нас временно в довольно большом доме, принадлежащем поляку, сосланному после войны 1830 года. Был он родом из Варшавы, портной по профессии, так что имел заработок и дела у него шли неплохо. Фамилии не помню.
Вскоре началось распределение. Начали развозить нас по нескольку человек на разные заводы и рудники. Не зная будущего, не зная, что нас ждет, прощались мы друг с другом с глубокой печалью, будто надолго, будто навсегда. Троих из нас — Адольфа Рошковского, Фортуната Грабовского и меня — направили на рудник в 12 верстах от Большого Завода, называемый Горная.
[Как видно из архивных документов, Ю. Ручиньский вместе с упомянутыми им двумя ссыльными товарищами был «причислен» к Зерентуйскому руднику. Примечательно, что сам мемуарист приводит название рудника в совершенно ином варианте — «Горная». Видимо, именно так в просторечии местных жителей именовались поселок и находившаяся там же каторжная тюрьма, официально называемые Горный Зерентуй. Широкую известность этот рудник приобрел со времени ссылки туда группы декабристов (И. И. Сухинов с товарищами), предпринявших неудавшуюся попытку поднять восстание каторжан с целью освобождения всех заключенных декабристов.]
Это была довольно живописная деревня, расположенная на склоне холма. На вершине холма был рудник — шахта для добычи руды, содержащей серебро, одна из самых богатых в данной области. День был унылый и слякотный: шел дождь со снегом. Конечный пункт ссылки, Горную, увидели мы 1 мая 1840 года.
<…>
Втроем мы, измученные и печальные, вошли в Горную. Завезли нас прямо к конторе. Верзила начальник конторы Березовский записал нас в какую-то книгу, велел стать под планку для замера роста и после этой процедуры объявил, что мы можем снять для себя квартиру. Тут же появился местный житель и пригласил нас к себе. Фамилия его была Портнягин. Ввел нас в небольшую, но отдельную квартирку и назначил месячную совсем незначительную цену. Поблагодарили мы Бога за такой приют, поскольку выбирать не было ни времени, ни желания. Четверть часа спустя вошел изнуренный болезнью и исхудалый, но приятной наружности земляк, по фамилии Крочевский, сосланный за политические дела 1833 года. Был он ксендзом в Люблинском приходе. Ни намека на священнический сан. Одет он был в жалкую байку. Сел и начать рассказывать нам о своей печальной жизни. Не исполнял никаких священнических обязанностей. Ему это запретили. Раз в год видывал ксендза и слушал богослужение. Обучился сапожному делу и с помощью шила зарабатывал на жизнь. Умер несколько лет спустя от рака желудка.
[Крочевский Винценты (1802—1841) — ксендз. Был лишен духовного сана и сослан в Сибирь как заливщик — участник партизанской «экспедиции» 1833 г. В январе 1835 г. он был доставлен на первоначальное место отбывания каторги — Александровский винокуренный завод (в 76 км на северо-запад от Иркутска), откуда совершил неудавшуюся попытку побега в группе ссыльных, возглавляемой героем Ноябрьского восстания 1830—1831 гг. Пётром Высоцким (1797 — 1875). Пойманный на третий день, вместе с другими бежавшими был по распоряжению генерал-губернатора Восточной Сибири немедленно отправлен в более отдаленные и суровые по условиям содержания Нерчинские заводы и предан там военному суду, приговорившему его с остальными товарищами к наказанию шпицрутенами. Умер в Нерчинском Заводе в январе 1841 г.]
<…>
Нерчинские рудники занимают площадь в несколько сот верст по окружности. Было несколько заводов, в которых выплавляли из руды серебро. Делалось это в больших специальных печах. Руда кроме земли содержала в себе серебро, олово и мышьяк. Сперва отделяли серебро с оловом, потом отделяли олово, а чистое серебро сплавляли в неболшие слитки, которые, опечатанные и взвешенные, отправлялись ежегодно в Петербург. Во время плавления руды мышьяк улетучивался и пары его распространялись в воздухе, а значительная часть оседала на стенах печей. Работа около этих печей была убийственной, мышьяк разрушал здоровье работающих, обычно начиналась отечность в груди, кожа лица желтела, и часто наступала смерть. Встречались крепкие организмы, которые переносили этот яд без последствий, но это были исключения. Для предотвращения слишком большой смертности каторжников, проработавших неделю возле печей, отправляли на вольный и чистый воздух, на работу в рудниках. Таких заводов было несколько. Прежде всего, Главный Нерчинский Завод, где была сосредоточена вся администрация и где была резиденция главного начальника. Завод Кутомара — туда сразу был отправлен Каспер Машковский. Завод Дучара — на него направили Валеры Коссаковского, Ожешко, Цырыну и варшавянина Валэцкого. Завод Газимур,— где, как я упоминал, собрана была варшавская моло­дежь. Вскоре эту молодежь расхватали на все стороны; они стали учителями детей чиновников. Был еще какой-то завод,но я забыл. Рудников было очень много, каждый принадлежал к определенному заводу и туда отправлял добытую руду Отвозили ее крестьяне из многочисленных окрестных сел называли их подзаводскими, потому что они должны были выполнять определенные обязательные работы, вроде барщины.
Все заводы и рудники лежат среди непрерывных гор Вздымаются они по всему Нерчинскому краю. Жители называют эти горы сопками. На некоторых выстроились крес­ты. Одни из гор голые, другие покрыты березовыми рощами. Земля здесь очень плодородна, вегетация буйная и прекрасная, растительность удивительная. Растут здесь полевые ландыши, красные и розовые пионы, белые лилии, коло­кольчики, более красивые, чем выращиваемые в наших садах, и много других цветов, сильно пахнущих. Особенно восхищал нас большой белый цветок с красивой красной каймой. Сожалею, что не собрал и не сохранил семян. Но кто ж из нас мог тогда думать о том, что вернется на родину?! В долинах между гор текут малые реки и ручьи, увлажняю­щие землю. В средине мая начинает усиливаться рост травы и цветов, и вырастают они очень быстро. Среди этих лугов пасутся стада скота и овец. Скот здесь тоже очень красивый, совсем как швейцарский, и уже в середине июня упитанный и налитой. Коровы черные, пестрые и очень много пегих. Молока дают много, и молоко отличное.
<…>
{Герой выходит на поседение и живет недалеко от Иркутска на Ангаре}

Со стороны Иркутска в деревне Разводной, верстах в пяти жили декабристы Артамон Муравьев и Юшневские, в удобных собственных домах.
Домик Муравьева, небольшой, но щегольской, стоял на высоком берегу Ангары и вид имел прелестный. Я знал Муравьева раньше, он посещал нас в Иркутской тюрьме. Вежливость требовала побывать у него и передать слова памяти от товарищей.
В первый раз застал я его нездоровым. Сидел он в меховом шлафроке и стонал, ибо донимал его артрит. Высокого роста, полный, с седой кучерявой шевелюрой, с могучими седыми усами и бакенбардами. Родная сестра его была замужем за Канкриным, министром финансов. Портреты этих известных лиц висели на стене. Как говорили мне его товарищи, был он добросердечен, но легкомысленного и слабого характера. Без компании жить не мог. Ежедневно ездил в город, где у него было много знакомых. По возвращении заходил к Юшневским и очень комично рассказывал в подробностях о своих визитах. Это был истинный элегантный гусар, с французским юмором. Деньги тратил так, что сестра, хоть и министерша финансов, не успевала удовлетворять по­требность. Случайность оборвала его жизнь. Лопнул шкворень в экипаже во время езды рысью, он выпал на землю и скончался на месте.
Совершенно иным был Юшневский. Некогда генерал-интендант в армии Витгенштейна, он квартировал в Тульчине. Друг Пестеля, вместе с ним разрабатывал ту конституцию, что должна была создать федеративную славянскую республику. Внешне полон скромной простоты, в беседе спокойный и серьезный, обладал он умом, отточенным научным трудом и знаниями. Он очень отличался от своих товарищей и в их среде являлся некоей необычной своеобразностью.
Разочарованный прошлым, без надежды на будущее, с грустной покорностью вел он тихую жизнь. И не скрывал этого в доверительных беседах со мной, к которым был довольно склонен. Хорошо говорил по-польски. Жена его, полька, хорошая была женщина. Очень простая, даже несколько заурядная . У него было слабое сердце, и умер он внезапно. На похоронах друга Вадковского, стоя рядом с катафалком, упал и скончался. Из всех декабристов возле Иркутска самым приятным для меня был Юшневский.
В субботу после обеда обычно отправлялся я в Иркутск. Немировский постоянно занят был уроками и рисованием и свободен был лишь по воскресеньям. Поэтому мы договорились каждый праздничный день проводить вместе. Прогулки по девять верст я совершал пешком зимой и летом. Если собирался быть у Юшневских, то тогда брал у хозяина лошадь за постоянно договоренную цену 25 копеек серебром. Тогда, чаще всего в шесть часов вечера, Леопольд снимал чайник с самовара, чтобы налить чаю, а я входил. Оба мы, исполненные жажды дружеского общения, начинали беседу, длящуюся до полуночи и более. Все дела прошлого выходили на сцену.
<…>
В одно из воскресений, после литургии, ксендз Хачиский предложил мне поехать в Александровский Завод и в Усо­лье, где он должен был исповедовать живущих там католиков. Я охотно согласился, ибо рад был навестить товарищей. При этом я обещал заменить ризничего и помогать при мес­се. На нашем пути лежала деревня, где жили Волконские. Мы зашли к ним, ибо я считал своей обязанностью и долгом вежливости поблагодарить старика Волконского. Приняли нас очень любезно, а поскольку дело было к ночи, оставили ночевать. Княгиня Волконская была большой дамой в полном смысле слова. Высокого роста, смуглая брюнетка, некрасивая, но приятной наружности, в молодости она, должно быть, была привлекательна. Вела со мной оживленный разговор с большим салонным искусством и с доброжелательностью, сдавалось мне, неподдельной. Она возбуждала симпатию и уважение перенесенными своими страданиями и почти героическим самопожертвованием. Первыми с княгиней Трубецкой примчались они за мужьями аж в Нерчинские рудники. В первое время отношение к государственным преступникам было чрезвычайно суровое. Бедные эти дамы, привыкшие к удобствам и пышности, переносили много унижений, много моральных и материальных страданий. Это оставило явные следы. Во внешности ее проявлялась усталость. Не могла дать себе отчета, за что и зачем столько выстрадала. Ведь действительно, дело 1825 года было фатальной утопией, лишенной малейшего логического и действенного основания. Все погибли, не возбудив сочувствия даже в своем обществе
<…>
На следующий день после этой свадьбы решил я навестить Юшневских и после обеда поехал в Разводную. Застал я Юшневского в кабинете с чиновником губернской канцелярии, которого немного знал, ибо в его отделе находились письма и посылки для ссыльных. Во время беседы чиновник обратился ко мне с вопросом:
— Так когда вы выезжаете?
— Куда? — спрашиваю я с удивлением.
— Как, вы до сих пор не знаете, что по высочайшему приказу вас переводят в Тобольскую губернию? Уже приго­товлены прогоны и назначен казак, который будет вас со­провождать.
Это неожиданное известие обрадовало меня невыразимо. Жизнь моя в течение восьми месяцев была трудной, грустной, даже мучительной. Поэтому покидал я Иркутский край без сожаления, напротив, с удовольствием. Ведь я приближался к родине почти на половину расстояния. Это облегчало приезд жены. И наполняло душу надеждой и утешением.
Этой новой, избавительной переменой был я обязан также усилиям и хлопотам жены. В то время в Петербурге жила моя родная тетя, вдова генерала дивизии Розена. Преданная родственница, добросердечная женщина по просьбе моей жены направилась к своему знакомому помощнику шефа жандармов генералу Дубельту и добилась того, что меня приблизили к родной стороне 90. Это была действительно большая милость, и с этого момента моя ссылка стала более терпимой.
На моем лице отразилась большая радость. Добрый Юшневский понял причину ее и тут же написал обо мне несколько доброжелательных слов к своим товарищам, поселенным около Тобольска. Возвратившись домой, я занялся приготовлением к дороге, и хоть мои небольшие пожитки можно было уложить в мгновение ока, я, однако, провозился всю ночь, ибо сильное волнение прогоняло сон.
<…>
Жизнь ссыльных в Тобольске полностью отличалась от той жизни, к которой я привык в среде дорогих моих друзей. Да и условия здесь были иными. Дешевизна квартир и почти всех потребительских товаров почти сказочная; имея небольшой капитал, можно было жить хорошо. Одни, как Пауша, получали помощь с родины, другие зарабатывали. Заработать было легко, ибо благосостояние было всеобщим. В этом отношении Тобольская губерния была поистине счастливым краем. Никто особенно не беспокоился о хлебе насущном. Крестьяне были зажиточными, купцы зарабатыва­ли торговлей, у чиновников были хорошие доходы. Такое общее благополучие облегчало дружеское общение, развивало гостеприимство и даже влияло на общую моральность, так как жизнь протекала легко и мысли у каждого были свободны. Европа, особенно западная, со всей своей утонченной цивилизацией, но внутренними социальными ранами, которые не может залечить, могла бы во многом позавидо­вать этой далекой северной стране.
Из русских ссыльных в то время в Тобольске жили господа Фонвизины и Анненков. Фонвизин был армейским генералом, жена его, не помню из какого рода, была приятная, даже красивая особа ,02. Анненков был кавалергардским офицером. Его жена, француженка, до замужества содержа­ла модный магазин в Петербурге. Молодой, блестящий и богатый офицер состоял в близких отношениях с ней, у них был ребенок. После приговора к ссылке обещал жениться, если она приедет к нему в Сибирь. Отчаявшаяся влюбленная француженка, встретившись с императором, подала личное прошение о паспорте и о разрешении на выезд.
— Кто вы — жена Анненкова? — спросил ее император.
— Ваша светлость, я — мать его ребенка.
<...>
Для начала городничий приказал дать мне квартиру, с условием, что я в течение нескольких дней найму себе жилье. Солнце клонилось к закату, впереди был довольно долгий вечер. Я знал, что в Туринске находятся двое декабристов, Пущин и Оболенский, знал я даже, что занимают дом умершего товарища Ивашева. Решил тут же познакомиться, вручить письмо от Юшневского и получить нужную информацию об этой местности. Дом Ивашева был самым солидным во всем городке. Ивашев, человек зажиточный, после освобождения от каторги выслан был на поселение в Туринск. Приехал с женой и маленькими детьми. Не найдя подходящего помещения, построил собственный дом, про­сторный и удобный. Едва дом был закончен, оба умерли, а бедных сирот забрали в Россию родственники. Сожалели о них все в городке, ибо оба были сострадательны и делали много добра. После этого печального происшествия опустевший дом заняли Пущин и Оболенский.
Они уже были предупреждены о моем прибытии, так что знакомство произошло легко. Жил я с ними в Туринске три года, хорошо узнал обоих, а по их рассказам узнал характеры, способности и цену многим декабристам. Иван Иванович Пущин, сын сенатора, в молодости служил в гвардии конной артиллерии. Рослый, хорошо сложенный, приятной, даже обаятельной внешности, понравился он мне сразу. В дружеском общении, в движениях, в манере поведения проявлял естественную покоряющую простоту. За благородство характера, отзывчивость и щедрость при веселости и остроумии был он любим всеми. У женщин успех имел невероятный. Искренне любил свою страну, но без фанатизма; основательно знал родную литературу, правильно говорил и писал по-русски, даже хорошо. Патриотизм его был истинный, просвещенный, вызывал симпатию и уважение. В этом отношении был он выше всех своих товарищей. В молодости не мог он избежать печальных и бессмысленных трагических событий, а жаль, потому что при том складе характера и ума, какими он обладал, несомненно стал бы выдаю­щимся и полезным гражданином и служащим. По возвращении на родину в начале царствования Александра II женился на вдове своего товарища госпоже Фонвизиной и умер в имении жены под Москвой 106. Я переписывался с почтенным Пущиным до конца его дней.
Иным, отличным был Оболенский. Бывший гвардейский офицер, генеральский адъютант и князь, обладал он тем внешним лоском, какой присущ каждому состоятельному русскому, воспитанному на французский манер. Склад ума неширокий, знаний мало, характер слабый. Фанатик в политике и религии. Регулярно постился, каждую среду и пятницу. Наевшись досыта борща и вареников с постным маслом, обычно гладил себя по животу со словами: превосходно для совести и желудка. Женился на кухарке, простой сибирской бабе, ради чистой совести, несмотря на советы и замечания Пущина, который ему справедливо доказывал, что у бабенки этой был уже не один любовник, что более осчастливит ее, если обеспечит деньгами на всю жизнь. Такой прекрасный подарок привез своей семье, которая, несомненно, пришла в немалое замешательство, не зная, что с этим фантом делать, как с такой княгиней и кузиной обращаться. Писал он мне из Калуги, где поселился, ибо в Калужской губернии было его родовое гнездо.
Tags: #декабристы, Польша, Сибирь, Сухинов, Юшневские, декабристы
Subscribe

Posts from This Journal “Польша” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments