Lubelia (lubelia) wrote,
Lubelia
lubelia

Categories:

Перечитывая дело героя:)

Имение Юшневских Хрустовая в деле именуется сначала "Хрущевая", а потом "селение Хрустоватое":)
А еще там фигурирует опись бумаг секретаря канцелярии генерал-интенданта и первым номером идет следующее:
"Письмо на немецком диалекте от 5-го Октября сего года, в коем он извиняясь в том что долго не отвечал на его письмо, уведомляет сему были разныя дела и обстоятельства, присовокупляя что к действительному разстройству домашняго спокойствия и благополучия посетила его какая-то Каролина с ея несносным проклятым сыном..."

Кто кому писал, из описи непонятно - то ли Гени Юшневскому, то ли Гени кому-то еще, то ли еще кто-то - Гени, но Каролина с несносным сыном прекрасна, согласитесь!:))

"и в Тульчине Управа, коей председатель был Пестель, а Блюститель Бурцов. В последствии я носил одно из сих званий, коих права и обязанности почти одинаковы..."

То ли председатель, то ли блюститель, главное впоследствии и где-то между Пестелем и Бурцевым:)
Здесь начинается епоха, для избежания коей лучше бы было тогда же отдать жизнь мою, дабы искупить доброе мое имя, спокойствие и благосостояние моего семейства. Но таковы всегда были действия медленнаго моего разсудка: он усматривал пропасть когда я стоял уже на краю оной. Таким точно образом окруженный всегда людьми хотя моложе меня, но имеющих одни более образованности, другие пылкость и искуство убеждения качества, которых я не имею, увлечен я был их потоком. - я старенький, очень медленный и очень тупой...
Очень чувствую, сколь невероятным покажеться Вашему Императорскому Велачеству, что я слывши одним из начальников общества, говорю об предметах, до него касающихся как о вещах мало мне известных. Не имея чем удостоверить в том Ваше Императорское Величество, я буду в молчании сносить подозрение Ваше... - а еще я буду молчаливой галлюцинацией.

Ладно, раз уж я его себе сделала текстом, а не пдфом, то повешу это прекрасное письмо Государю от 9 января и сюда тоже. Потому что там есть все - и "самое дело обнаружит, что Пестель, Сергей Муравьев и Василий Давыдов несравненно меня умнее, деятельнее, имеют познания...", а я не при чем, и "Полковники же Бурцев и Пестель могут дать о сем подробнейшее сведение...", и "Пестель обратился к нам и с искусством, ему свойственным, убеждал не расходиться ... я в свою очередь... представил им опасности таковаго соединения..." и еще многое в том же духе. Да, еще там про то, что политических наук он никаких не знает (а что 24 года "непомраченной службы" в основном по дипломатической части, это так, случайность:).
Но зато там есть тирада про то, что вот Киселев-то совершенно не при чем, просто вот излишне доверял таким недостойным, каким оказался генерал-интендант. И то, что вообще, наверно, самое искреннее во всем тексте: "...невинную и добродетельную жену мою с единственною дочерью, за каждое свидание с коими платил бы я охотно по капле жизнию и кровию моею...".

Всеавгустейший Монарх
Всемилостивейший Государь,
В последствие последняго моего показания дерзаю повергнуть к столам Вашего Императорскаго Величества обстоятельства вступления моего в тайное общество с некоторыми дополнениями, пришедшими мне в последствии на память.
Состояв при Главнокомандующем 2 Армиею по иностранной части, находился я сперва безпрерывно в отсутствии и в Командировках и потому в главной квартире бывал очень редко. В последней же половине 1819 года переехал я туда на жительство, со всем моим семейством быв тогда гораздо в меньшем чине, особливо же в сравнений с военными, должен я был познакомиться со всеми чиновниками Главнаго Штаба Армии. Первые, с кем я наиболее сблизился, были Штабе Капитан, что ныне Подполковник, Комаров и поручик, что ныне Полковник Бурцов. Они то, нлн один из них, чего по слабости моей памяти, равно как и по давности не припомню, приняли меня в общество, называвшееся союзом благоденствия, коего целью было стараться совокупными силами о распространении просвещения, промышленности и в особенности о искоренении мздоимства по судебным местам, поощряя и поддерживая людей, способных следовать единому внушению правды и безкорыстня. Общество сие разделялось на управы, из коих каждая имела своего председателя и блюстителя. Здесь же в столице была коренная Управа или Коренный союз, где одну из сих должностей занимал; как мне сказывали, Николай Тургенев, другую Никита Муравьев. По принятии меня в общество, равно как и нескольких других составилась и в Тульчине Управа, коей председатель был Пестель, а Блюститель Бурцов. В последствии я носил одно из сих званий, коих права и обязанности почти одинаковы. Члены, тогда мне известные, были: Тот же Комаров, нынешний Полковник Абрамов, два брата Крюковы, Ивашев, Бассаргин; вскоре потом принят был Генерал Майор Орлов, Полковник Кальм, Непеиин, Квартирмейстерской капитан Руге, Кн. Барятинский, Доктор Вольф, умерший Квартирменстерский Капитан Филиппович, Генерал Майор Михаил фон Визен, умерший Капитан Охотников и вероятно многие другие, которых или я не знал или забыл. Полковники же Бурцев и Пестель могут дать о сем подробнейшее сведение, как первые основатели помянугаго общества во второй Армии. Общество сие, коего первое начало мне неизвестно существовало до второй половины 1820 года. Поиски и подозрения Правительства заставили разрушить оное везде по разосланному объявлению кореннаго союза.
Здесь начинается епоха, для избежания коей лучше бы было тогда же отдать жизнь мою, дабы искупить доброе мое имя, спокойствие и благосостояние моего семейства. Но таковы всегда были действия медленнаго моего разсудка: он усматривал пропасть когда я стоял уже на краю оной. Таким точно образом окруженный всегда людьми хотя моложе меня, но имеющих одни более образованности, другие пылкость и искуство убеждения качества, которых я не имею, увлечен я был их потоком.
По уничтожении общества Тульчинская управа разошлась было вся и тем было бы все кончено: но лишь только удалились Комаров и Бурцов, в коем Пестель видел всегда сильнаго противника в политических своих мнениях и остались: я, Полковник Аврамов, два брата Крюковы, Бассаргин, Ивашев и Вольф, возвысив голос Пестель обратился к нам и с искуством ему свойственным убеждал нерасходиться, но напротив соединиться крепчайшими узами, подстрекая самолюбие каждаго, обязанностию к общему благу, любовью к отечеству. Тут сказал я в свою очередь, краткое увещание, которое приняли за речь, представил им опасности таковаго соединения, поиски, коих справедливо устрашились отпавшие члены, советовал не увлекаться мгновенным порывом самолюбия, но испытать внимательнее свои к тому силы и способности. В подкрепление сего увещания я объявил, что я первый не могу на ето решиться, но желаю прежде взять на размышление в надежде, что ето средство охладит мгновенное воспламенение умов: но, к общему злополучию все, не обинуясь возгласили, что без дальних размышлений желают сохранить прежний состав. Тут и я, влекомый общим стремлением дал руку. Не привожу сии подробности в намерении уменшить меру вины моей. Сие тем более было бы неуместно, что обвиняемому свойственно потреблять всякие извороты и вымыслы, дабы смягчить строгость правосудия. Тем не менее слова мои могут быть подтверждены лицами, которыя сами слышали (слова мои) оныя.
Чрез несколько времени по возстановлении общества избраны были начальниками онаго Пестель и я, не по обширности ума и способностей, но по летам и значению моему в службе, что со временем само собою доказано будет. Все действие сего общества состояло в умножении числа членов: но принимаемый не должен был знать никого, кроме того, кто его принял. От сего то и невозможно с достоверностию наименовать всех членов, а особливо мне; ибо нередко случалось, что мне забывали о том сказывать, а которых и достоверно знаю, но не могу уличить по той причине, что не помню кто принимал. Из самаго образа принятия легко заключить можно, что быть принятым не значит еще знать цель общества. Новопринимаемому она намекается слегка. Кроме наимянованных мною в последнем показании членов припомнил себе командира Конно-Артилерийской роты во 2 Армии Подполковника Ентальцова, Квартирмейстерских офицеров Барона Черкассова и Заикина, но кто принимал их не знаю. В прочем осмеливаюсь объяснить, что достаточно знать Пестеля, Василия Давыдова, Сергея Муравьева, Кн. Волконскаго, Барятинскаго, Г Бестужева и Фохта, дабы открыть как сие так и сношения с польским обществом, о котором знаю только что оно существует; ибо Бестужев первый открыл сообщение с оным: но ни одного имени не знаю в чем готов вершить какую угодно наложить присягу и ответствую жизнию, ежели окажется, что знаю сии имена и утаеваю, или что был с кем либо из членов по делам их общества в сношении. В прежнем показании я объяснил, что мне сказаны были имена двух членов. Теперь же сверх того припоминаю, что на прошлогодних Киевских контрактах Пестель имел свидание с одним из членов Польскаго общества в квартире Кн. Волонскаго на Печерске: но имени его никак не упомню. Етот член требовал, что ежели общество наше желает быть с ними в сношении, то должно указать в Варшаве и здесь в Петербурге по одному лицу высшаго чина; ибо Польские члены, с которыми должны они будут иметь переговоры суть высоких чинов. Пестель сказывал мне, что решительнаго на ето ответа он не дал и дальнейший последствия сих сношений остались мне неизвестны; я забыл даже спросить о том. Знаю только от Пестеля и Бестужева, что цель Польскаго общества состоит в возстановленин Польши в прежнем ея виде и что под сим только условием не будут они препятствовать по цели союза благоденствия, которая, как я уже прежде объяснил, состоит в том, что бы всех начальников войск мало по малу обратить к цели союзак, дабы без малешлаго раздора ввести образ правления конституциональной Монархии, в сию минуту пришло мне на память, что при свидании с Пестелем Польский етот член дал ему заметить,что в деле сем принимает искреннее участие Лондонский Кабинет, который обещает в нужном случае оказать им свое содействие. Сверх того, как я прежде объяснял, существует общество соединенных Славян, котораго в точности цель мне неизвестна и ни одного из членов его мне не наименовано: но Пестель а Барятнаский должны знать подробно какия сношения имеет Муравьев с сим обществом, которое равно как и сношения с ним Муравьеваа должны быть значительны; ибо, как из слов Барятинскаго заметно было, Пестель потому только поспешил принять или наимяновать Муравьева третьим начальником союза благоденствия, что опасался, что бы в противном случае он не отпал.
Очень чувствую, сколь невероятным покажеться Вашему Императорскому Велачеству, что я слывши одним из начальников общества, говорю об предметах, до него касающихся как о вещах мало мне известных. Не имея чем удостоверить в том Ваше Императорское Величество, я буду в молчании сносить подозрение Ваше: но истина слов моих не замедлит подтвердиться самым делом. Когда откроются во всей подробности действия лиц, участвовавших в сем обществе, обнаружится и то, что я составлял в оном лицо более мнимое, нежели действительное, коего не согласие и не советы, но одно только имя нужно было, дабы в глазах прочих членов придать более важности действиям Пестеля. Самый даже Барятинский, живший в одном со мною городе, как председатель Тульчинской Управы действовал сам собой чрез кваргирмейстерских офацеров; Волконский же чрез поручика Учебнаго Баталиона Фохта так же без моего ведана.
Самое дело обнаружит, что Пестель, Сергей Муравьев и Василий Давыдов несравненно меня умнее, деятельнее, имеют познания в науках политических, между тем как я оными со всем не занимался, в чем аияетельствуюсь всеми кто близко меня знает, и не имел иной репутации, как только человека, имеющаго здравый разсудок, навык в делах службы Государевой, знающего несколько лучше других отечественный язык и руководствующегося в исполнении своей должности правилами прямодушия и бескорыстия, в чем и начальство мое удостоверить может. Говоря о российском языке припомнил я обстоятельство, о котором прежде забыл, что Пестель давал мне читать однажды сочиненный Василием Давыдовым отчет Кн. Волконскаго по возвращении его с Кавказских вод. Я не помню содержания оного, равно как и имен, ибо сии написаны были начальными только буквами, но очень помню что в нем описано было общество, существующее в корпусе Ген. Ермолова с ведома самаго его. Подробное о сем разведание Волконский делал чрез какого то знакомаго ему офицера; коего он раз только мне назвал в потому не упомню.
Всемилостивейший Государь! Вот все, что я мог еще припомнить или исправить сверх прежнего моего показания. Открываю исповедь мою пред Всещедрым Государем моим как пред Творцом Всевышним и как человек, готовый предать ему дух свой, обязываясь в потребном случае, сколько память моя поможет, еще дополнять что нужно будет.
Преклоняю главу мою под мечем Высочайшаго Правосудия Вашего Императорскаго Величества. Просить пощады признаю дерзновением. Однакоже уверен, что ежели великодушие находит место в сердцах обыкновенных, то Высочайшая особа Вашего Величества есть источником онаго. В прочем что значит жизнь для того, кому представляется с одной стороны, праведное негодование Монарха, невозвратная потеря Его добраго о себе мнения, без коего существование перестает быть благом. С другой упрекающие взоры бывшаго моего начальника и благотворителя, заступающаго место нежнейшаго отца моему семейству, начальника, который увешевал меня не скрывать от него буде к чему либо причастен, и положившись на слова мои, которыя прнвык всегда почитать искреннеми, просил обо мне, употреблял свое ходатайство, не предполагая что первый раз в жизни употребил я во зло безусловную его ко мне доверенность; ибо встречаются минуты в жизни, когда человек действует во преки коренным своим правилам, по слабости и несовершенству своему. К сему присовокупляются терзания совести мучительнейшия самой смерти. Двадцать четыре года усердной и ни чем непомраченной службы моей Высочайшему престолу погибшими в один миг. Наконец в довершение всех терзаний представляю себе несчастное мое семейство, коего участь неразрывно сопряжена с моею и коего пропитание зависит от моей свободы; невинную и добродетельную жену мою с единственною дочерью, за каждое свидание с коими платил бы я охотно по капле жизнию и кровию моею; ибо знаю, что несчастная не переживет моей потери. Повергаю мою исповедь и все сокровеннейший помышления души моей к Высочайшему Престолу Вашего Императорскаго Величества, умоляя простить мое дерзновение; ибо из заточения моего только и могу возсылать мольбы мои к Небесному Творцу и к наместнику его в особе Вашего Императорскаго Величества. Не для меня уже, но для тех несчастных, с коими целое бытие мое неразлучно, не лишить меня недостойнаго пощады Вашей, подобно как Вседержитель, зрящий свыше искренность моего раскаяния, не отвращает лица своего от кающагося грешника, а я в какой бы доле ни угодно было даровать отпущение грехам моим, стану стараться не щадя живота своего доказать, что есмь и до гроба пребуду
Всемилостивейший Государь,
Вашего Императорскаго Величества
верноподданный Алексей Юшневский.



А вот еще через неделю, после порции довольно невнятных и уклончивых показаний, которые "признаны недостаточными и неоткровенными" выдает:
Но я клянусь всем, что драгоценно для человека, клянусь счастием моего семейства, что Пестель, который большею частию действовал без моего ведома и совещания, который лично со всеми знаком, который знает все связи, имена действовавших лиц и все обстоятельства — один может дать всему удовлетворительное объяснение.
Tags: Юшневские, декабристы, следственные дела декабристов
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments