Lubelia (lubelia) wrote,
Lubelia
lubelia

Categories:

Юшневские. Сумма по 1830 году.

Внутри многобукв:) Об одном - очень длинном, трудном и разнообразном годе для обоих.

Итак, 1830.
В январе 1830 Мария Николаевна Волконская пишет Муравьвой "...Я пишу лишь то, что меня просят написать, и всегда буду считать своим долгом быть как можно более точной в выполнении поручений, которые мне дают: <--- > употребляю все свое красноречие, убеждая г-жу Юшневскую отложить свой отъезд, то же самое — чтобы заставить решиться г-жу Якушкину..."
Из чего мы делаем вывод, что в течение 1829 года Юшневский уговаривает жену отложить отъезд. Разрешение у нее на руках уже год как - с января 1829 года (откуда, кстати, информация? тупо взяла в википедии, первоисточника не нарыла), но судя по всему денежные дела не очень позволяют : "Ее муж очень хочет, чтобы она еще отложила свой отъезд до следующей зимы, чтобы привести в порядок, насколько это возможно, все дела" (это опять Волконская, письмо еще февраля 1829).
А вот весной Алексей Петрович срывается:
"В последнем письме пишет княгиня [Мария Николаевна Волконская] к Муравьевой Катерине Федоровне, что муж мой весьма в дурном положении только и живет одним воспоминанием обо мне, ожидает меня с таким нетерпением, что они очень боятся о его здоровьи, которое чрезвычайно расстроено; и так печалится поминутно обо мне, что они не знали, что с ним делать. Несколько дней не получил письма от меня, то князь Сергей [Григорьевич Волконский] боялся видеть его отчаяние. Он все говорит: "Что вы не хотите мне сказать: моя жена умерла; не скрывайте от меня сего удара: пусть я знаю мою решительную судьбу; жены моей нету уже на свете? скажите мне, умоляю вас". Все только и говорит и думает, что я верно уже не существую. Так нетерпеливо ожидает меня, что трудно описать его положение..." - это Мария Казимировна пересказывает Семену.
«Последнее письмо Волконской к Катерине Федоровне» - по ходу его Юшневская видит уже Москве. Но судя по тому, как она описывает свои сборы из Тульчина («Ты знаешь все мои способы, с какими я выехала из Тульчина, и знаешь тоже, что я последнюю шубу и ложки серебряные продала, чтобы мне доехать в Москву».) у нее крышу сорвало окончательно примерно одновременно с мужем – и она уже рванула к нему, наплевав на все.
18 мая она стартует уже из Москвы.
23 мая она в Нижнем Новогороде (и встречается тут с Екатериной Ивановной Бибиковой (Муравьевой-Апостол).
[Дальше глюк. Учитывая, что все-таки для того, чтобы что-то продать, наброать денег, доехать до Москвы (+ еще две недели в Москве] - окончательное решение ехать она принимает вокруг Пасхи, в первых числах апреля).]
О дальнейшей дороге у нас есть два свидетельства (ну наверняка в архивах-то есть еще, она дама писучая). Одно – от Марии Волконской (о нем чуть позже), а одно – от сволочи и проходимца Медокса, который в этот момент уже тусуется в Иркутске вокруг Варвары Шаховской и в одном из своих обширных доносов о происходящем всюду пишет следующее:
«Не знаю, чрез кого Юшневская получила в Москве письмо от своего мужа, в котором он просил ее по приезде в Иркутск адресоваться во всех случаях ко мне и княжне Варваре Шаховской с полной доверенностью, что она и сделала. В Шлиссельбурге, одичалый и там искренно привязавшийся к Юшневскому, я благословлял монарха, великодушно даровавшего ему, толико виновному, счастье жить с женою. В Иркутске она пробыла с неделю в доме покойного статского советника Лосева, обедая почти всегда у губернатора (исправлявшего должность генерал-губернатора, за бытностию сего в С.-Петербурге).
Во все это время, с первого вечера, я, признаюсь, просиживал с нею ночи до утра без малейшего понятия о новых злоумышлениях, она рассказывала мне, как, будучи в обстоятельствах весьма расстроенных, отправилась почти иждивением К.Ф. Муравьевой в двух прекрасных экипажах и описывала весь свой путь похожим на триумф. Ей всюду делали обеды, ужины, даже балы в Екатеринбурге. Много раз повторяла она мне: что если б была женою делателя фальшивых ассигнаций или тому подобное, то б совсем иначе принимали; что и для русских прошел тот век, когда на опалу царскую смотрели с ужасом и немотою французов Людовика XIV; что Ермолов в опале сделался народным идолом и видел много дней похожих на те, в кои весь Париж, вся Франция ездили поклоняться Некеру , отставленному по гневу Людовика XIV; что и в России, как во всей Европе, падение деспо-тизма неминуемо близко; что дом Романовых непрочен; что так думают умнейшие люди в России и К.Ф. Муравьева. «Ах! Вот женщина! Вот мать удивительная! — повторяла она, показывая ее плачущий портрет. — Знаете ли, что в Москве ее портреты продаются в лавках, и многие покупают как образа».
Юшневская привезла губернаторше от К.Ф. Муравьевой и еще от кого-то, не помню, 2000 рублей, бриллиантовый перстень и богатый ковер. У ней своих денег оставалось с небольшим 500 рублей, а для тайного доставления другим была кипка ассигнаций тысяч в десять, несколько безымянных банковых билетов по 1000 рублей для подарков окружающим генерала Лепарского и много писем.»

(Про 500 рублей, кстати, совершеннейшая правда – она сама с дороги эту сумму называет Семену с просьбой прислать поскорее хоть сколько-нибудь еще)
Для соблюдения формы осмотра родственник губернатора коллежский регистратор Дудин, не довольствуясь предуведомлением в доме губернатора, приехал к Юшневской из учтивости предупредить, что он должен с другим назначенным чиновником осмотреть вещи ее пре¬восходительства. Завтра платок с деньгами, несколько хороших часов, серебро и туалет, в коего крышке за стеклом под канвою таились письма К.Ф. Муравьевой, были спрятаны в чулане близ спальной, а остальное все на вся было разложено в зале: чиновники все хвалили, всему дивились; Дудин особенно занимался рассматриванием большой портфели с узорами для канвы (которые потом его тетенька, губернаторша, будучи с визитому Юшневской, попросила посмотреть и получила в подарок)…»
Медокс сволочь, но тут кажется вполне источник – одна сумма совпадает, вероятно совпадают и другие, а в голом остатке – Марию Казимировну всюду встречают очень хорошо, принимают с радостью и помогают всячески.
Судя по всему, это происходит в июле, потому что дальше начинается перегон от Иркутска – к Чите, а потом к Петровскому заводу.
У нас есть следующие свидетельства:
Сама Мария Казимировна пишет так:
Ты знаешь мои средства, с какими я выехала из Москвы. Сюда приехав, я имела непредвидимые издержки. Алексей Петрович с другими своими товарищами переведен в Петровский завод из Читы. Дорога сия продолжалась полтора месяца, и я должна была издерживать лишнее, имея людей с собой, которые от наводнения были раскиданы. Я спешила к мужу и пробиралась на лодке, чтобы скорей его увидеть, а человек мой жил долго, покуда ему была возможность приехать, на почтовой станции.»</i>
(Это то же наводнение, которое останавливает в Чите жену Розена: «..За две недели до выступления нашего из Читы я получил письмо от моей жены со станции Степной, где она была задержана страшным наводнением, иначе она застала бы меня еще в Чите...» (Розен, Записки) – но Розен их в итоге тоже догоняет, и кажется несколькими днями раньше Юшневской.
<.i>«Едучи сюда, встретила я на дороге мужа моего и его товарищей, которых переводили из Читы в Петровский завод»
Мария Волконская пишет о ней несколько… ну как может, так и пишет.:
«В 6 верстах от города Верхнеудинска сделали привал. Вблизи этого города баронесса Розен встретила своего мужа. Это была отличная женщина, несколько методичная. Она осталась с нами в Петровске всего год и уехала с мужем на поселение в Тобольскую губернию. В это же время прибыла и Юшневская. Уже пожилая, она ехала от Москвы целых шесть месяцев, повсюду останавливаясь, находя знакомых в каждом городе; в ее честь давались вечера, устраивались катания на лодках; наконец, повеселившись в дороге и узнав, что баронесса Розен уже в Верхнеудинске, она наняла почтовую карету, как молния, пролетела вдоль нашего каравана и остановилась у крестьянской избы, в которой ждал ее муж. Ей было 44 года; совсем седая, она сохранила веселость своей первой молодости.»</i>
И да, для нее Юшневская и правда «пожилая», примерно два месяца дороги превращаются в шесть, а нанятая лодка в катания (впрочем, может и правда где катались?:). Не повезло мужикам, жены их явственно друг друга не любили, хотя на протяжении многих лет вполне дружески общались (больше всего меня, помниться, поразило, как Юшневская в какой-то момент обиженно жалуется, что ее током дернуло от шубы Марии Николавны 
У Михаила Бестужева мы находим даже и датировку:
«23 (августа). От Розена узнали, что Марья Казимировна на следующей станции.»
А вот где в итоге они встретились? Следующий населенный пункт – «деревня Погромская», на следующий день. Следующая станция – Онинская (29 августа). Баронесса Розен догоняет их чуть раньше – 27-го, если принять Марию Николавну, у которой в памяти осталось сначала Розен, а потом уже Юшневская, то вот кажется, это и есть искомая дата и искомый пункт ? 29 августа, станция Онинская?
Так или иначе – они наконец встречаются, на перегоне между Читой и Петровским, где-то вокруг Верхнеудинска – и дальше поселяются вместе в Петровском заводе.
А что же Алексей Петрович? По ходу депра его не отпускает:
«Я ужаснулась, любезный братец Семен Петрович, увидя моего мужа, так он похудел, одна тень его осталась. Не жалуется, чтобы страдал какою-либо болезнью, но спит очень мало и почти ничего не ест; я боюсь, чтобы не впал в чахотку; уверяет меня Фердинанд Богданович [Вольф], что этого опасаться не должно, но может он уверяет для того, чтобы успокоить меня. Как бы ты не представлял себе его худобы, все еще будет мало.
Ты, может быть, уже слышал, что брат твой и все товарище его переведены в Петровский завод. - И я, желая разделить вполне участь мужа моего, поступила в острог, где занимаю один нумер с ним; здесь мы лишены не только воздуха, но и дневного света. Боюсь, что муж мой вконец расстроится здоровьем.
Брат благодарит за присланные ему тысячу рублей, он был без гроша денег и очень давно нуждался…»

…В сущности неудивительно. Надо полагать тут его и накрыло чувством вины – куда он ее позвал? Вот в этот вот каземат без воздуха и света? Кажется Петровский завод лег всей тяжестью на хороший такой запущенный невроз.
Но Мария Казимировна – по любому его спасение, и при ней он хоть спать потихоньку начинает: «Брат твой здоров, но по сю пору еще не приметно, чтобы начал поправляться. Кажется, начал спать несколько лучше, но аппетиту вовсе не имеет..» (это октябрь). Она берет дело в свои руки – заказывает ему шмотки (в том числе просит прислать ему цветных шейных платков, какие он любит – хотя ему, кажется, сейчас на это еще наплевать). «Брат твой здоров, но худ так, что трудно представить себе, и я боюсь, очень боюсь, что не вижу о сю пору ни малейшей в нем перемены, хотя, кажется, он спокойнее с моего приезда. (ноябрь) ну и постепенно, где-то с зимы она перестает жаловаться на его худобу – кажется аппетит и сон нормализуются и дальше уже начинается жизнь: с квартетом и музыкой, с книгами, с тюремной академией и прочими радостями. Кризис миновал, а с женой отчетливо лучше, чем без жены:)
Tags: Юшневские
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments