Lubelia (lubelia) wrote,
Lubelia
lubelia

Categories:

И еще кусочек про приключения Белого Единорога в Казанской губерниии:)

http://lubelia.livejournal.com/1123873.html#comments

Уже вечерело и приближался лес, в котором водились шуйтаны. Морозило. Иван Борисович пожалел, что не остановился в чувашской деревне – ему-то холод нипочем, но вот верный его Иван, кажется, отчетливо начал задубевать на этом морозе. Сказал человеку в спину:
-Ничего, вот лес проедем, передохнем, где угодно, но в тепле переночуем, - поделился с силой, насколько тот мог принять, согрел голосом. Езды по лесу – если все будет благополучно - было всего несколько верст, а там впереди уже какое-то жилье. А все будет благополучно - никакой опасности не чувствовалось. Даже и волков в лесу сейчас не было, тамошняя стая перебралась на зиму куда-то южнее. И шуйтанов не было, были – люди, самые обычные, а людей Иван Борисович не умел бояться. Хотя на всякий случай приказал:
-Пистолеты возьми – и сам потянулся за плоским тяжелым ящичком из красного дерева.
Пару пистолетов всегда возил с собой – для таких вот случаев. Глупое оружие, людское, с ядом гидры или драконьим огнем не сравнится – но ведь и людям нужно чем-то друг друга убивать, да? – осекся, поняв, что просто устал и мысли текут куда-то явно не туда. Никому никого не нужно убивать, и сейчас не нужно будет, но лучше чтобы его человек был защищен против других людей, правда ведь?
Сам вооружаться не стал, откинулся назад, прикрыл глаза. Казалось – спал, но нет – вслушивался в лес, в его сонное зимнее шевеление: в трех верстах к югу в берлоге спали медведи, под покровом снега и палой листвы дремала многочисленная мелкая живность, а те немногие, кто бодрствовал – делали это осторожно и точно, берегли силы на холоде. До весны было еще далеко.
Лошади резко встали, забеспокоились и Иван Борисович очнулся.
-Бревно впереди, барин.
Единорог одним движением выскочил наружу. Было уже совсем темно, тоненькая луна светила сквозь ветки. Как в романе, подумалось ему, - лес, разбойники… приеду, буду пить чай и рассказывать Элиз и мальчикам. Жена будет охать и пенять на неосторожность, а Поль будет ждать рассказа о том, как папа справился с бандой страшных разбойников. Папа сейчас справится, папе, кажется, привалила работа.
Грива единорога серебрилась и плыла по ветру. Он заржал так, что было слышно на весь лес –этого вполне должно было хватить, чтобы разогнать всех людей, прятавшихся за деревьями – если бы они замыслили злое. Но он не чувствовал от них угрозы, не было ее, и поэтому звал их – давайте, подходите, поговорим.
И они появились – толпа тощих мужиков, одетых кто во что горазд, давно не мытых, давно не евших. Примерно этого он и ждал. Повалились под копыта:
-Батюшка, защити нас сирых!
Что ж, защищать и разбираться – он затем и ехал.
Из невнятного их рассказа он понял, что они беглые. Двое крестьян помещика Скворчевского, старшего Росомаха, кажется вконец спятившего и замучившего своих людей поначалу – непомерными поборами и работами, а после – и побоями, пятеро – еще из разных окрестных деревень, один сбежавший за приключениями из дому купеческий сынок. Разбойничать в местных лесах – много не наразбойничаешь по зиме. Идти в город сдаваться – память о том каково было при Льве любому, кто попался, даже и невиновному вовсе – была сильна, умирать под плетьми никому не хотелось.
Хотелось им – жить. Сказочный слух о том, как едет от самого Государя чудный зверь Единорог и как он сможет защитить их от привычных мелких хищников, и сделать все по-справедливости – откуда он возник, почему они ему поверили? Но вот – поверили, а он – ведь и считал же своей обязанностью защищать обиженных, да?
Записал имена и истории – вот так, прямо посреди леса. Они приглашали было в свое жилье – но он, уже побывавший сегодня в одном интересном людском жилище, отказался. Чернила стыли, перо скребло по бумаге – но хоть так, наскоро, а завтра уже будет в городе – и разберет все, составит правильным языком жалобы, узнает подробности о жизни господина Росомахи… все завтра, слишком уж длинный и холодный выпал этот день.
Обещал что разберется. Полного помилования – нет, они и не ждали, но жизнь, возможность жить, а не… вот так, как сейчас – обещал им твердо – в обмен на их обещание никого более не грабить, а через недельку-другую, когда он обоснуется в Казани и со всем разберется – идти сдаваться. Под его честное слово, под слово главы Дома Единорогов. Бревно, загораживающее дорогу, откатили. Денег дал – отсчитал по серебряной монетке каждому.
Сел в свои сани и укатил, не слушая благодарностей.
…Уже на выезде из леса под руку попался тот самый кожаный мешочек – амулет. Взял его в руки, повертел – все никак не мог понять, что же он сделал не так, где ошибся. Нигде не слукавил, ложных надежд не давал, был со всеми ровен и ласков – что, что не так, что грызло? Достал маленький ножичек с рукоятью из белой кости, аккуратно вспорол мешочек – несколько казавшихся черными в полутьме бисеринок выпало, но остальные остались на местах.
Высыпал содержимое на ладонь: крошки хлеба. Свежие, дня им нет, пахнут домом и дымом, и кислой кожей, и руками женщины, которая месила это тесто, и руками колдуна, который зашивал крошки в мешок.
…Есть они хотели все время – вот что его мучило. А у него между прочим полный ящик дорожных запасов, без которых он, дворянин со зверем внутри и обойтись мог – что ему куры эти мороженые да круги колбасы? Ни он, ни Иван с голоду бы не померли, вот сейчас уже в деревню въедут и поужинают – ну хоть чем, что найдется, если не колбасой этой.
Не пришло в голову. Не понял, не пустил в свой хваленый просвещенный разум такой простой вещи – что не только справедливости для них добиваться надо, а вот просто, попросту – едой своей поделиться.
Запах дыма и жилья усилился – они уже почти въехали в деревню. Денег ведь дал, да? Жизнь обещал, да?
Напишешь Полю, как справился с бандой разбойников, да, Жано?
…Потянулись пригороды, поначалу ничем не отличавшиеся от деревень – такие же невзрачные, темные и неуютные, но Единорог чуял, что впереди – большой город. Народ высыпал ему навстречу глазеть – его богатые сани привлекали внимание. Начали попадаться каменные дома, а потом улица повернула и впереди замаячили белые шпили – казанский Кремль напоминал московский, только был изрядно меньше. Проехал мимо нового, украшенного колоннадой гостиного двора – главный вход был расчищен, а крылья почти наполовину утопали в снегу.
Остановился в длинной одноэтажной, но зато каменной гостинице с видом на реку …Знал, что вскоре с визитами к нему явятся и губернатор и явственно враждующий с ним вице-губернатор, и Бог весть кто еще – и каждый будет просить оказать ему честь остановиться именно в его доме – и тут нужно смотреть на них очень внимательно, а лучше всего – если клопов не будет – так и остаться в казенном жилье.
Устроился, проследил, чтоб устроили слугу, убедился, что хозяин гостиницы отлично осознал, кто перед ним – и разнесет немедленно весть по всему городу, попросил найти ему поручика Ивановского из младших выдр - и вышел на берег. Знакомиться.
…Город был как город, самый обычный. В его сердце кипел рынок, в северной части стояли православные храмы, а за рекой – мечети, сама река текла спокойно и ровно. Да, здесь пахло мелкими хищниками, несправедливостью и обидами, смердела болью и голодом тюрьма, но в целом – город как город. Иван Борисович знал, что после того, как он отсюда уедет – людям станет хоть чуть-чуть полегче, в этом и видел свою миссию и служение. Белые Единороги затем и созданы – улучшать мир, уменьшать человеческую боль – так учил его отец. Ну здравствуй, Казань!
Казань отозвалась в ответ глухой утробной дрожью, морозный воздух поплыл и задрожал – ее хранил какой-то большой и древний Зверь, куда больше и старше Единорога. Улыбнулся ему и подставил лицо холодному ветру. Вот и познакомились, да? Ты же не против, если я тут попробую тебе помочь?
Поднялся к Кремлю, оскальзываясь и с трудом удерживаясь, чтобы не перекинуться – на четырех вряд ли было бы проще, чем на двух. Снег тут убирали плохо, сугробы поднимались к самым стенам. Прошел к собору: высокие своды, редкие тоненькие свечки. Справа от алтаря высилась темная громада: чугунное тяжкое надгробие, взлохмаченная черная шерсть, огромные бивни – кто это? Поймал за полу проходившего мимо монаха, стал расспрашивать. Оказалось - святой Гурий, здешний архиепископ.
"Ему обо всем молятся... он добрый, город защищает. Особливо же, - монах покосился на серебряного Единорога в петлице у Ивана Борисовича, как-то отчетливо выдохнул – и продолжил, - особливо об избавлении от несправедливостей начальственных. О правде его просят - Гурий-то и сам два года в ловчей яме просидел, оклеватали его, а князь-то, господин его, не стал разбираться, поверил навету... – голос стал плавным, видно, что монах не в первый раз рассказывал все это и заучил уже не только слова, но и сами интонации почти сказочного рассказа, - Но святой молился Заступнице - и через два года обвалились стены ямы, выбрался он чудом - и поклялся, что станет монахом... Последний Мамонт был, ушла кровь в землю, ушел облик ко Господу навсегда, не оставил наследников, - монах был человеком, и сам никакой печали от того, что кровь ушла в землю, а древний Зверь – навсегда на Небеса, не чувствовал, но рассказывал старательно, - а зато появился у города нашего великий ходатай перед Престолом…»
Единорог - старший в роду - поклонился последнему Мамонту и попросил шепотом за виденных нехристей-чувашей и за несчастных лестных разбойников. Прислонился лбом к чугуну, погрузился в себя – о чем еще просить, так чтоб молитва была искренней и не было в ней примеси гордыни? С начальственной-то несправедливостью – был уверен, что справится сам… Так и не смог оформить просьбу словами, но по-крайней мере сам понял – и надеялся, что Мамонт поймет. Хотел, чтобы не стыдно было написать потом сыну обо всем, что тут будет делать. Чтобы больше не ошибаться.
Tags: проза
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments