Lubelia (lubelia) wrote,
Lubelia
lubelia

Category:

Еще кусок. Те же и доктор Фриц.


«Самые обширные знания, самый тонкий ум, самая глубокая проницательность и то, что придает истинную цену и венчает любое качество человека, добровольное стремление направить все имеющиеся знания и средства на облегчение мук страждущих, возрастающее до способности пожертвовать собой ради этой цели, - вот что должно быть свойственно настоящему врачу, - старательно выводило перо. - Неправы те, кто делят болезни на токмо простонародные и токмо дворянские, ибо природа человеческая одна, просто одни болезни происходят от худого питания, пренебрежения чистотой и непомерной тягости работ, а другие - от питания избыточного и нездорового, от образа жизни развратного и неестественного, от меланхолии, порождаемой праздностью ума и тела. Более того - дворяне, имеющие облик звериный, даже и более подвержены различных болезням, ибо к обычным человеческим слабостям прибавляются не только силы и выгоды, но и слабости и болезни облика звериного…»
Работа помогала отвлечься от жары, от запаха гари, ставшего уже почти привычным. Вокруг Москвы третью неделю горели торфяники и столицу то заволакивало дымом (передавали, что английский посол, выглянув давеча на улицу и не обнаружив ничего, кроме густой серой дымки, сказал: «Почти как дома. Только пахнет дерьмом»), то ветер чуть разгонял запах и дышать становилось по крайней мере возможно. Народ смотрел на красное солнце в дыму и поговаривал о конце света, о дурных знамениях перед коронацией, о грядущей неизбежной казни сидящих в крепости мятежников. Доктор Фриц дурным знамениям не верил, но чувствовал себя в последние дни как-то странно. Казалось бы наполненная до краев - работой, наукой, дружбой - жизнь дала вдруг трещину и радость и всегдашняя благодарность Господу утекала в нее, оставляя на своем месте пустоту. Доктор вдруг потерял смысл. Ради чего все то, что он делает? Служить людям? но в Москве сотни врачей, он, конечно, из лучших, но ничего не сделается с городом и без него. Открывать новые способы излечения болезней? не открыл ничего нового - написал несколько трактатов, вот и еще один пишет - об отличиях физиологии оборотней от обычной, но и вся дельная мысль, коя в нем заключается - в том, что отличий-то и нет никаких. Что, что ты сделал такого, чтобы на Страшном Суде посмотреть в глаза Сыну Человеческому, и сказать без стыда: "Вот я, я служил Тебе".
Вдыхал горький дым, который просачивался даже сквозь затворенные ставни, смотрел на пламя свечи и думал о том, что нужно поговорить с отцом Антуаном из Сен-Луи. Старый многоопытный Горгулий – уж он-то знает, что делать потерявшему путеводную нить …Был бы моложе - в миссию бы поехал в какую-нибудь экзотическую страну, племена диких страусов просвещать... Но что уж там - юношей он уже уехал в весьма экзотическую, странную и страшную страну, ну куда уж дальше. В Сибирь разве? Не дело искать себе дел в других странах - служи Господу там, где живешь, только пойми - как?
Духота стала совсем невыносимой и он открыл окно. Плевать, что гарью несет, зато хоть чуть прохладней, невозможно же так. Не вылететь в густую влажную прохладу болот, не проскользнуть в птичьем облике над озерами - болота горят, озера обмелели, рыба в них чуть не вареная. Живешь в людском городе, молишься Человеку - не ропщи, что не выйдет полетать, настоящим-то болотным птицам сейчас похуже твоего... Да и оборотням - вон, тем, которые напротив, которые в людском облике пребывают из-за серебряных кандалов - тем и того хуже.
Крепость маячила на другом берегу, темной бесформенной глыбой среди серой мути. Никогда это соседство его не задевало - ну какие-то преступники, ворье, солдаты беглые, крестьяне, что ему до них? А в последние месяцы, когда там за стенами обнаружились свои - оборотни, то и дело его накрывало, особенно ночами. Чуял - чуял плененных птиц с подрезанными крыльями, чуял боль хищников, словно в капкан попавших. Слухи ходили о них разные - и о том, чего они хотели, поднимая мятеж против самого Государя, и о том, какая участь ждет их. Доктор не очень-то хотел в этом разбираться, знал, что у всех своя правда, и только тяжко вздыхал, посматривая на громаду Борисоглебского собора и каменные, замшелые стены кругом.
Закрыл окна снова - жарко, тяжко, Москва-река словно кипит, луны не видать, воздух густ и неподвижен. Невозможно так дальше, хоть какое-то должно быть облегчение? очищение? ну хоть что-то, Господи, пошли мне знак, а то я сам скоро вареной рыбой тут всплыву - и только вы и видели доброго доктора Фрица.
Встал на колени перед маленьким домашним алтарем. Ниша, а в ней статуэтка Заступницы в синем струящемся платье. Крылья опущены, словно плащ, а оттуда, из-под плаща выглядывают маленькие фигурки - люди и звери, всякие. Король в короне, первосвященник в тиаре, купец с кошелем, нищий, воин, горгулья, лев, медведь, саблезубая царская кошка, еще кто-то, кого уже и не разглядеть в толпе - все укрыты ее плащом.
…Господи, я и сам не знаю, что со мной, но моя жизнь внезапно, на ровном месте - сломалась. Я не знаю, что делать - укажи мне Ты, а я постараюсь услышать и - правда - постараюсь принять. Я знаю, ты можешь и страшное приказать - все оставить, все раздать, всего себя отдать... я боюсь этого, Ты ведь и это знаешь? Но, Господи, ответь мне уже, я - я постараюсь...
В окно забрезжил рассвет, и он снова встал и распахнул окно. Дым почти развеялся, далеко на горизонте, над Воробьевыми горами набухала грозовая туча. Река перламутрово блестела и от нее наконец веяло свежестью. Внезапно над шпилем собора что-то мелькнуло - отблеск золота, искорка в серо-голубом блеклом небе, а потом снова канула вниз - и доктора вдруг ударило болью.
Никогда еще - так - ему не было. Вцепился пальцами в подоконник, задышал - Господи Иисусе, что это? что Ты со мной делаешь, за что? Испугался в первую секунду страшно - это что - смерть? вот так и бывает - просто так, просто болью во всем теле, как будто тебя когтями и зубами на части рвут? Что это за болезнь, здоров ведь, Боже, больно как... Потом понял - рывком - что это не своя боль. Чужая. Убивают кого-то там, в крепости, а он - зачем-то тоже пребывает в этом аду. Господи, это и есть ад, да ведь? Пламень и скрежет зубовный? не удержался на ногах, не удержался в людском облике, так и хлопал беспомощно крыльями и старался не в голос орать, помня, что сестра в соседней комнате, не разбудить бы, не перепугать. Разбудил конечно, перепугал, очнулся лицом на ее коленях - все кончилось, боль внезапно прошла и от слабости и облегчения полились слезы.
-Фриц, Фриц, что с тобой? ты болен? что случилось? - Вельгельмина сама чуть не плакала и совсем ничегошеньки не понимала. Да и он сам еще ничего не понимал, просто прижимался к ней как ребенок.
...Вельгельмина тогда уложила его спать и он проспал почти сутки. Не слышал грозы - а она пришла почти сразу после его приступа и принесла наконец желанную свежесть и облегчение.
На следующий день узнал, о том, что это было – из газет. Никаких подробностей, конечно, там не было, просто – казнены государственные преступники, наследники двух знатных родов. Но думать об этом времени не было – еще через день его вызвал к себе губернатор Голицын, толстый вальяжный барсук.
В гостиной обнаружился еще кое-кто – маячил пышным павлиньим облачением митрополит Филарет.
-Я позвал вас, господа, вот зачем. Вы, владыка, более всех в Москве знаете о милосердии Господнем к падшим созданиям, и духовное врачевание таковых – ваше дело. Вы, доктор – искуснее всех лечите телесные их болезни, - Фриц потупился, знал врачей и искуснее себя, вот хоть бы и Поль, но промолчал, - И я хочу предложить вам новое дело…
Узнав о новом деле Гааз поначалу поморщился. Да, в городе несколько тюрем и находятся они в ужасающем состоянии, но нужен ли он – там, в тюрьмах… там не столько лечить надо, сколько вообще все перестраивать, хоть бы вот ретирады делать, окна прорубать, тут строители нужны, да деньги, а врачи-то тюремные и так свое дело делают… Но – опять промолчал, ни словом не возразил – предлагают, значит надо браться, может быть – именно этого от тебя Господь и хочет? Промолчал, а потом вступил в разговор, даже и поспорил несколько с Филаретом, который тут же предложил составить дешевых книжиц с цитатами из Писания и Отцов и распространять по тюрьмам.
-Их, владыко, еще и грамоте учить бы, какие им книжки, - распалился, целую речь сказал – и про грамоту, и про ретирады, и про то, что как он слышал, женский пол вместе с мужским в камерах содержится, а от этого бывает и разврат и болезни дурные…
Барсук довольно поглядывал на двух – таких разных – Птиц и думал, что спорить они будут постоянно и надо будет следить за ними, как бы не заклевали друг друга – но работать вместе будут и дело благоустройства тюрем вполне можно доверить этим двоим, справятся.
На следующий день его вызвали к больной, Золотой Драконице, которая металась в нервной горячке. "Она после казни брата, - объяснял муж, - два дня молчала и в стенку смотрела, а потом слегла. Спасите!" "А брат ее?" – "В крепости был по декабрьском делу. Казнен три дня назад. Государь, - он сглотнул, - лично честь оказал" – и только тут доктор сложил два и два.
Человеческий облик мешался с драконьим, щеки и волосы отливали ярким золотом. "Серж, Серж!" - звала она. Доктор прикоснулся ладонью к ее лбу - жар, губы обметаны, когти на кончиках крылья потускнели. Ее отчаяние тупо ныло в груди, не давая вздохнуть. Он присел на край постели и вдруг позвал - сам для себя неожиданно:
-Катерина Ивановна? очнитесь, слышите? я ведь видел его. Видел - перед казнью.
Он сам не ожидал, что она очнется, но она вдруг приподнялась на постели, царапнув его острыми золотыми чешуйками на плечах, а потом и вовсе вцепилась когтями в руку, так что ему усилия стоило не поморщиться от боли:
-Что? видели Сержа? расскажите, что же вы молчите?
-Я… немногое видел. Как он взлетел над крепостью, а потом… потом пропал – кажется, спустился обратно. Знаете, как золотая искра над городом…
-А…., - она кажется была разочарована, - это все видели… но он ведь был свободен, зачем же он вернулся – туда? Зачем же?
-Он ведь был не один, Екатерина Ивановна… Я… простите, я ничего не знаю про вашего брата – только слухи и домыслы, но из того что я слышал и … видел, да – видел – он не мог бросить своего. Вы… поплачьте о нем и помолитесь, но не отчаивайтесь – он хорошо умер. Я знаю. Я – вам – ручаюсь. Это было быстро и … почти не больно.
-Откуда вы знаете? – драконьи, бездонные темно-золотые глаза.
-Просто поверьте. Господь дал мне знать – я и сам не понимаю, зачем и почему.
Вот тут она наконец всхлипнула.
-Ему не было больно, правда? Я... я должна была чувствовать, но я не помню ничего, чувств лишилась, когда увидела в небе – его.
Господи, я знаю, что лгать грешно, но Ты бы на моем месте – тоже ведь соврал бы, да?
-Не было. Вы плачьте. – приобнял ее за плечи, потом оглянулся на мужа. Тот оказался рядом – и она уткнулась ему в грудь, наконец открыто зарыдала, а доктор отошел к столу, чтобы написать рецепт – все-таки до выздоровления ей было еще далеко. Теперь он по крайней мере понял, зачем ему был послан тот приступ – вот за этим же, ради нее. Стоило.
…Следующие дни были заняты так, что времени не оставалось ни на что. Он готовил речь к первому заседанию Тюремного Комитета, обсуждал с Голицыным проекты создания новой больницы, реконструкции старых – и пустота внутри кажется даже отпустила и сменилась надеждой. Но чтобы подготовить речь и более того – программу действий – нужно было проехать по тюрьмам и посмотреть все своими глазами.
Начать, видимо, надо было с Борисоглебской крепости - благо и маячила она напротив, совсем рядом, но туда Фриц отчего-то совсем пока не мог. Поэтому – в другую тюрьму, в пересыльную тюрьму на Воробьевых горах.
Когда-то тут стоял царский дворец – огромная тесаная, почти черная от древности берлога рода Медведей, со множеством комнат, обнесенная высоченным частоколом… в нем лет двести уже никто не жил, а не так давно Махайрод приказал разобрать ветхий дворец, из которого уже даже домовые разбежались, а по углам начала гнездиться совсем уж неприятная нечисть – а из остатков сколотить бараки и устроить там пересыльную тюрьму. И достаточно близко от города и все-таки изрядно на отшибе, чтобы не оскорблять тяжелым зрелищем горожан. Фриц не был тут никогда, хоть и жил в Москве уже более двадцати лет. Просто в тюрьмах – бывал, и в крепость как-то вызывали – коменданта лечить, и бутырскую тюрьму избавил как-то от эпидемии трехдневной лихорадки, а сюда – в пересыльную – не заносило.
Ну вот, пришло время познакомится с будущими подопечными. Приказал закладывать экипаж – удобный, крепкий – Змей подарил в благодарность за исцеление глазной болезни среди дворцовых пажей. Устроился и приказал ехать на Воробьевы горы.
…Началось все опять с того же – он почувствовал боль своих. Птица, птица со скованными крыльями где-то впереди – каждый шаг отдается болью в ногах. Рядом еще кто-то – совсем болен, почти висит на птице, не видит ничего кругом от жара.
Сначала была боль этих двоих, дворян – потом послышался и шум. Мерный жуткий звон, какой-то говор, детский плач. Выглянул – и понял. Вот встреча и произошла, вот они подопечные – партия каторжников человек в пятьдесят растянулась по улице.
Выглянул – и еле удержался за край дверцы. Его снова захлестнуло – только теперь он чувствовал всех, вообще всех их, не только оборотней – и это оказалось невыносимо. Никогда не думал, каково это в кандалах идти? А вот кто же знал, что они сбивают ноги почти до кости и каждый шаг отдается болью? Что голод – это тоже боль, что вот тому хромцу – вдвойне тяжелей, а тому старцу – втройне, а дальше – Господи, дальше были и женщины – вперемешку с мужчинами, прикованные за руки к какой-то длинной железной палке. Тут были сбиты руки, у одной невыносимо болел низ живота и лихорадило– она недавно скинула ребенка, за юбку другой цеплялся тощий мальчишка лет пяти, у которого тоже все тело болело – то ли от побоев, то ли от болезни, но болело так привычно, что он кажется и сам этого не осознавал…
«Господи!, - взмолился он, - не надо больше! Я не могу этого, слишком много, слишком!»
Согнулся пополам, когда восприятие вдруг снова расширилось. Потому что боль-то не ограничивалась вот этой партией каторжников – впереди маячило ее средоточие – пересыльная тюрьма. Она словно пульсировала – болезнью, голодом, безумием, отдельные нити в этом клубке он не мог различить… «Господи!» - внезапно обнаружил в руках розарий и постаравшись сосредоточиться зашептал непослушными губами: «Радуйся, Заступница, Господь с тобой, благословенна ты среди всех созданий… Радуйся, Заступница... молись о нас… о всех них, обо мне... в час испытаний…». Больше всего хотелось – уйти в облик, взлететь над городом, подальше… но ведь розарий можно перебирать только руками, правда?
Экипаж катил мимо этапа. Он увидел и своих – эти шли отдельно, в серебряных кандалах, не дающих превратится… Ворон был связан дополнительным жестоким заклятием - подрезанные крылья невыносимо болели, даже и в человеческом виде. Шел, поддерживал рыжего Пса, под ноги не смотрел – задрал сухое черное лицо в небо. Дворяне – и в кандалах? Уж не потому ли самому делу?
Доктор хотел окликнуть – и не смог, слова не шли, в горле пересохло. Попозже, сейчас они дойдут, а он – он очнется и сможет помочь ну хоть чем-нибудь. И не только им одним, всем.
Карета опередила этап и подкатила к воротам тюрьмы. Боль немного отступила – нет, он по-прежнему чувствовал тут все и всех, но это стало по крайней мере выносимо, не до крика. Или привык? Что человек, что птица – ко всему привыкнуть могут, да?
…Вышел – бледный и сосредоточенный, держась за четки, как за опору.
Я понял, Господи, кажется, я понял, чего Ты хочешь от меня. Это и есть мое поприще, да? Я… постараюсь. Постараюсь, правда.
Этап, поднимая клубы пыли, звеня кандалами, матерясь, плача, охая – вкатывался в тюремные ворота.
Работа началась.
Tags: проза
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments