Lubelia (lubelia) wrote,
Lubelia
lubelia

Categories:

"Благоговею перед правосудием, оправдавшим невинного".

Некоторая сумма цитат. В начале 1840 года в качестве подарка на Новый Год Юшневкий, наконец, получает от Семена известия о том, что дело разрешено:
"Первое чувство, произведенное во мне известием о разрешении от начета, было - удивление. В положении моем я считал это несбыточным. Благоговею пред правосудием, оправдавшим беззащитного! "



Селение Жилкино, 25 Марта 1840.
Я очень был растроган, любезный друг и брат Семен Петрович, письмом твоим от 5 Января. Изъявление твоих чувств ко мне было для меня дороже того приятного известия, которое сообщил ты мне о начете.
Будь всегда уверен, что сердце мое никогда не останется у тебя в долгу. - Первое чувство, произведенное во мне известием о разрешении от начета, было - удивление. В положении моем я считал это несбыточным. Благоговею пред правосудием, оправдавшим беззащитного! Не замедли переслать изложение дела с заключением Государственного Контроля и уведоми меня о успехе распоряжений, какие будут его последствием. Радуюсь, что, наконец, устранены будут все затруднения, причинявшие тебе столько расстройства, и которым против воли моей я был причиной, но с тем вместе скорблю о издержках, каких стоило пребывание Владимира в столице, тем более, что не имею средств принять их на себя.


Однако не тут-то было, следуующим письмом Семен сообщает, что есть еще какой-то кусок дела, хвост в 29 тысяч с участием какого-то Свистунова (интересно, какого?)

Я поджидал обещанной выписки по делу о начете и вместо того получил известие о затруднениях, происходящих от неразрешенной статьи по поставке Свистунова. Никакая память не может представить во всей подробности того, что происходило назад тому чуть не 20 лет. В последней моей должности я находился слишком 6 лет. В продолжении этого времени Свистунову делаемы были почти беспрерывно поручения, и потому не могу угадать, к которому из них относится начет 29 тыс. Изложение дела припомнило бы мне обстоятельства, на которые мог бы я указать в оправдание. Теперь же в успокоение тебя и самого себя могу только сослаться на чистоту моих действий и утешаться упованием на то самое правосудие, с каким рассмотрены были прочие важнейшая мои распоряжения по этой части. Когда получишь это письмо, пройдет более полугода после сообщенного тобою известия, и дело в продолжении этого времени могло измениться вследствие забранных справок и пояснений. Если же не видишь скорого конца пребывания брата в Петербурге, то не рассудить ли ходатайствовать о ускорении решения. Ты видишь, что содержание там Владимира будет, наконец, равняться сумме самого начета. Ты можешь быть уверен, что это сокрушает меня не менее тебя. Мое бессилие подать тебе какую-либо помощь приводит меня в уныние. Между тем я худо понимаю, или лучше, нисколько не понимаю, какими силлогизмами можно подвергнуть ответу, вам только двоим принадлежащее, по начету на меня, тем более, что я осужден до раздела и, следовательно, оставил свет „так гол, как гол родился". Мне кажется, что такая мера подлежит оспариванию. В объяснении, которое подал ты в Дворянскую Опеку 19 Октября 1828 г., показаны были неопровержимые доводы к вашему ограждению.

16 сентября 1840 года Юшневский пишет Пущину: (и куда ж без Сергей Григорьича-то?:))

В одно время с письмом вашим к жене от 7-го августа показывал мне Серг[ей] Гр[игорьевич] полученное им от вас, где вы говорите о уничтоженном начете. Благодарю вас, почтенный Иван Иванович, за изъявления дружбы и участия при таком важном для меня событии. Оно не только меня обрадовало, но и удивило. Желал бы переслать вам выписку из заключения Государственного] Контроля, но много письма. Я постараюсь сделать сокращение. Самый усердный и добросовестный адвокат не мог бы с большею заботливостью отыскать в делах все пояснения, которые служат оправданием моим действиям и которые, по небрежности подведомственных мне некогда мест и лиц, составлявших учет, оставлены были в забвении. Итак, благодаря опытности и беспристрастию моих судей, дело, угрожавшее мне незаслуженною напастью, обратилось мне в похвалу.

13 января 1840 года, Семену:

В эти 5 месяцев мы получили от тебя 3 письма. 1-е от 30 Августа по возвращении твоем из Киева. В нем ты уведомил об уничтожении остального начета по поставке Свистунова. Радуюсь, что, наконец, я перестал быть невольною причиною препятствий и расстройства, какие потерпели твои дела.

А дальше известие о том, что как только стало можно - Семен решил заложить Хрустовую. И видно, что Алексею Петровичу требуется некоторое усилие, чтоб это переварить (впрочем, тут все обошлось, Хрустовая осталась за потомками Семена до революции).

А думаю я внезапно вот о чем. Чувак сидит глубоко на каторге по государственному делу - о том, как оно тянется, я пока ничего не знаю, только вот эти цитаты и Базилевич, который назвал сумму иска. Братья хлопочут - в финале видно, что Владимир едет в Питер и завершается это все при его участии.
Но вряд ли это все полностью заслуга братьев и безупречной честности самого Юшневского - кажется, кто-то должен был вписаться за него. Не прям грудью на амбразуру, но присматривать за тем, что происходит. Собственно, вариантов у меня два - Киселев да Витгенштейн, первый - из своих понятий о чести, второй - по-соседски и по доброте душевной.
В общем, тут надо, разумеется, рыть, даст Бог- когда-нибудь взрою.

А в сухом остатке на 1831-1832 год над Юшневским висит финансовая разборка такого масштаба, что по сравнению с этим мелкие долги сокамерникам за табак - это фигня в сущности. И сомнения в его финансовой честности ему больнее, чем обвинения по политической части.
Tags: Юшневские
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments