Lubelia (lubelia) wrote,
Lubelia
lubelia

Итак, чтение в Петровском заводе. Осень 1832 года.

Та, по которой мы играли. С месяц что ли до смерти Александрин.
Юшневские читают крижку про приключения провансальца в испанском плену и находят много сходства со своим положением.
...Провансальца спасает то, что он провансалец - жизнерадостности не теряет, поет, играет на флейте, и как только видит возможности построить глазки какой-нибудь прекрасной испанке - тут же их строит. А происходит с ним примерно вот что:

Разместили нас в здании тюрьмы... Каждому была отведена коморка с соломенным тюфяком в два дюйма толщиной, застеленным куском сукна и одеялом. Как офицер я получал содержание в 4 реала и хлебный паек. Солдатам полагался такой же паек и один реал. Здание было достаточно большое, с двумя дворами и садом, где, в зависимости от фантазии каждого, можно было прогуливаться вдоль и поперек. И все-таки, мы являлись пленниками и были несчастны.
Время от времени музыка, стихи, лапта, лото и кегли скрашивали скуку нашего заключения. С утра могли затеваться споры, но к вечеру все мирились, а ночью хороошо спалось, даже несмотря на жесткость ложа. В тюрьме всекгда собираются люди, которые исчпытывают одни и те же тяготы, и здесь более, чем где бы то ни было, известно, что постоянно существует возможность помочь человеку. Здесь каждый находится на виду, и можно изучать характеры, так что близким другом или заклятым врагом может стать человек, который ранее был безразличен.
* * *
В день Нового года нам разрешили прослушать мессу в замковой капелле, и
никогда еще в этой капелле не собиралось более светского общества. Влиятельные люди пришли туда поговорить о войне, или просто из любопытства, посмотреть на французов. Другие, чтобы унизить нас. Казалось, что буквально все сочувствуют нашей участи, или получают удовольствие от наших несчастий. Эти нотабли, идальго и горожане привели своих жен, а те взяли за компанию дочерей и подруг. Мы были
крайне удивлены, когда увидели готическую капеллу, украшенную столь блестящим обществом.. Мы должны были отблагодарить дам, которые поднялись на самый верх башни с единственной целью увидеть нас. Двигало ли ими простое любопытство? Или, навещая пленных, они хотели совершить богоугодный поступок, отметив такой прекрасный день добрым деянием и актом христианского милосердия?
Действительность рассеяла все наши сомнения.
...Утратив свободу и лишившись денег, мы сохранили нашу веселость, и это было единственное благо, которое у нас осталось. Выслушав повествование о наших бедах, дамы удачно переменили тему нашего разговора, и он принял более благоприятный оборот. Мы были в ударе, а наше веселое настроение, деликатная и умная (я позволю себе это слово) галантность нравились им. Что же касается нас, то каждый, будучи воодушевленным столь прекрасными глазами, мог, как и Фигаро, сказать: "Е di me stesso magior mi fa" . Наша любезность была отмечена, и новый успех должен был увенчать ее. Прекрасные испанки пожелали посетить наши апартаменты. Taм несколько вальсов, сыгранных на флажолете со стильной элегантностью и силой исполнения, которая заставила бы померкнуть самого Коллине, наэлектризовал общество. По этому сигналу каждый увлек свою партнершу, и вот мы уже проделывали пируэты посреди тюрьмы, которую моя волшебная флейта превратила в бальную залу. Читатель достаточно умен, чтобы мне было нужно говорить ему, что мужья, братья кто знает, может быть, даже любовники этих дам все это время стояли на страже, выстроившись вдоль стен, и делали то, что в просторечье именуется «подпирали стены». Их лица побагровели, а положение было комичным, так что мы от всего сердца посмеялись бы над ними, но наши взгляды и все наше внимание сосредоточилось на милых особах, которых мы держали в своих руках.
* * *
В этой деревне была устроена дневка. На следующий день стало известно, что среди французских пленных есть врачи и хирурги, которые, сверх того, являются католиками, и что, вследствие этого, они не пользуются для лечения больных "камнями, упавшими с неба», магией и колдовством. Все местные не излеченные больные пришли, чтобы вверить себя нашим заботам, а мы дали большое количество косультаций, за которые нас вознаградили благодарностями и благословениями, хотя эта монета не имела для нас никакой ценности.
* * *
Осмелюсь ли я описать это ужасное положение Где найти выражения, достаточно сильные, но пристойные, чтобы описать всю меру нужды, не нарушая приличий и не оскорбляя природу? Ненасытные насекомые устроили язву у меня на груди. За все время долгой и тяжелой болезни я лежал на каменном полу и поэтому оставался одетым. Обильный пот пропитал мою одежду, а я не мог переменить даже белье. После потоотделения следовали озноб и смертельный холод, а мне нечем было укрыться.
А когда подступала неотложная нужда, то у меня не было ни сил, ни
времени, , чтобы подняться, и мои штаны все принимали в себя. Тогда нужно было со сверхчеловеческим терпением и в ужасной тревоге дождаться, чтобы приступ миновал. Тогда перебирался к огню, обретал некоторые искорки жизни, и когда снова мог владеть собой, то снимал одежду и, взяв в руку нож... впрочем, я и теперь не могу думать об этом без содрогания!
Прошли пятнадцать дней, и Паласио приготовился к выступлению. Я умолял его подождпть еще и дать мне время восстановить свои силы. Он дал отсрочку на два дня, после чего предъявил приказ о выступлении. Капитан лично прибыл, чтобы подбодрить меня. Он сказал, что располагает неким верховым животным, чтобы я мог ехать. А еще он добавил, что после нашего ухода из города во Фрехенале не должно было остаться больше никаких войск, и что он несет ответственность за пленных, только когда они
находятся рядом с ним. «А если вы останетесь здесь, то тем самым я обреку вас на смерть от рук народа». Он говорил правду. Я и сам хорошо знал, что именно такова была участь, которая должна была меня настигнуть. Однако я был подавлен и буквально сражен болезнью, так что не мог встать на ноги и сделать хотя бы один шаг. Поэтому я очень спокойно ответил Паласио, что в состоянии такого истощения я не перенесу тягот марша, что мне остается только лечь и умереть, и что мне безразлично, где подыхать: в тюрьме или на большой дороге. Капитан покинул меня, так и не возобновив бесполезных настояний. Уже выходя, он сказал: «Вы обречены».
* * *
Нас бросили в настоящий застенок, где четверо закованных негодяев дожидались, когда суд отправит их на эшафот. Они начали осыпать нас градом чудовищных оскорблений, ведь мы были французами! Первые нападки нисколько не задели нас, но когда они сменили тон и стали захотели говорить с нами фамильярно как с товарищами по несчастью, то это оскорбление мы уже отвергли с негодованием, которого оно и заслуживало. Нам пришлось обратить внимание своих конвоиров, что мы являемся военнопленными, и что несправедливо смешивать нас с уголовниками После этого на нас посыпались новые оскорбления, и дверь застенка захлопнулась. И все-таки, через некоторое время за нами пришли, чтобы отвести в госпиталь. Там имелись и кровати, и бульон, но все это было не для нас. Проявив жестокость, нас оставили там на три дня прямо на полу, не бросив на это жесткое ложе даже охапки соломы. На следующий день после прибытия нас навестил врач, но он даже не осмелился прикоснуться к нам. «Они больны нуждой!» - сказал он, удаляясь как можно быстрее. О, Веласко, благородный друг, где же ты?
* * *
[описывает две разных тюрьмы для военнопленных на понтонах]
Каждый день нам выдавали хлеоныи паек и котел бобов или риса, но это то. в том случае, когда на борту вообще было что раздавать. На самом деле очень часто хлеба, овощей или воды не было, так что с нами редко обходились положенным
образом. Отсутствие же воды лишало нас всего, поскольку тогда становилось невозможно приготовить овощи. За время моего пребывания на «Террибле» дважды бывало нам не давали воду в течение пяти дней подряд. Тогда у нас был только хлеб, но одна только эта пища не могла удовлетворить потребность в еде. Случаю было угодно, чтобы в то время у меня оказались несколько апельсинов, дольки которых я съедал время от времени. Весь день я оставался лежать, чтобы не возбуждать желание которое невозможно было удовлетворить. Несколько соломинок, помещенных в рот, помогали переносить муки жажды, еще более ужасные, чем чувство голода. Я прибегал к этому средству, чтобы хотя бы временно приглушить мои страдания. Те же которые в отличие от меня не имели фруктов, чтобы умерить огонь,обжигавший их гортань, становились добычей жутких мучений. Некоторые не могли их больше переносить. Сила нужды влекла их, а гибель от жажды посреди моря это страшная казнь, и тогда эти несчастные напивались соленой воды. На краткий миг она помогала им, но лишь для того, чтобы затем еще больше увеличить страдания.
* * *
Вот как шла жизнь на борту «Старой Кастилии». Сначала все делились на
группы по пятнадцать-двадцать человек. Старшему такой кампании поручалось обеспечивать ее провизией. Каждые два дня лодочник привозил продукты и устраивал торговлю ими на палубе. Мясо для всех в компании готовилось одновременно в большом котле. При этом к каждому куску привязывалась дощечка из пихты, на на которой гравировался номер, чтобы можно было определить его владельца. Однак двадцать шесть деревянных дощечек придавали бульону весьма неприятный вкус. Кроме того, нужно было сделать так, чтобы каждый мог по очереди зачерпывать сверху или со дна котла. Поэтому каждый день бульон распределяли, в соответствии с с новым порядком номеров. Очень скоро этот хвойный суп надоедал до отвращений; тогда каждая компания собирала деньги, и когда набирались достаточные средства старший такой группы покупал отдельный котел и жаровню.
* * *
После того, как приборка закончена, а палубный настил почти высок, каждый возобновляет свои занятия или привычные развлечения. Столы приготавливаются к игре, шинели и одеяла расстилаются вместо скатертей, шахматные фигуры передвигаются по доскам. Половина общества увлечена реверси или бостоном. При этом наблюдающие дают советы и оценивают ходы. Те, у кого нет никакого вкуса к игре, могут придумать себе более полезные занятия. Один мастерит стол из кусков переборки, которую он снял. Другой лепит шахматную фигурку. Железный обруч снятый с бочки, выпрямляется, чтобы превратиться в пилу, а ее зубья затачиваются напильником. Жестяная обивка на камбузе заботливо срезана, чтобы обеспечить игроков фишками и жетонами, а куски свинца с планширя закруглены и покрыты гравировкой наподобие медалей. Наконец, еще один пленник работает с вызывающей восхищение настойчивостью. С утра и до вечера можно видеть, как он вырезает и обрабатывает куски дерева. Каждый всматривается и пытается угадать замысел трудяги, и все ожидают в результате увидеть шедевр механики, состоящий в сочетании такого количества деталей. Но ничуть не бывало. Наш работник и сам не знал, чего он Хочет. У него не было никакого плана. Его нож все строгал и стесывал, а в результате получалась одна стружка. Но это занятие забавляло бедного узника, которому нравилось думать, что, располагая временем и терпением, ему удастся вырезать своим перечинным ножом даже... грот-мачту.
Затем появлялись любители искусства. Музыканты, художники, танцовщики учились или давали уроки. Затыкая уши, я видел, как из футляров извлекаются флейты, скрипки, . кларнеты. Один выдувал ноту ре, другой принимался на непослушной струне за ми бемоль; этот галопировал арпеджио начиная с ноты до. Это были нестройные и варварские звуки, оглушительный шум, адский гвалт. При этом отрывки концертов или блестящие периоды сонат, исполнявшиеся нашими виртуозами, тщетно старались пробиться через эту какофонию.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments