Lubelia (lubelia) wrote,
Lubelia
lubelia

Categories:

Греч и декабристы

Неожиданно в процессе подготовки к очередной игре по декабристам на меня выскочил Николай Иванович Греч - литератор, редактор, переводчик, известная личность.
Николай Иванович отлично знает всю литературную тусовку этого времени и тесно общается со многими (будущими) декабристами. Он хорошо знаком с братьями Бестужевыми (Михаил Бестужев уже в 1860-ых пишет о знакомстве и вообще этом круге общения довольно ехидно: "жидкий кружок литераторов, который жалко произрастал на иссушенной цензурою почве русской литературы"), у него в какой-то момент живет В. Кюхельбекер (а к нему ходит П. Каховский), к нему по утрам перед службой пить чай заскакивает Никита Муравьев, к нему захаживает Рылеев. Он регулярно обедает у И. В. Прокофьева, где собирается и русско-американская и литераторская компания: Рылеев, Штейнгель, А. Бестужев, Булгарин и прочие. Он приглашен на именины к А. Бестужеву в конце ноября 1825, на которых присутствует недавно приехавший Якубович. Свой человек в общем.

И он совершенно точно знает о существовании тайного общества - и совершенно точно туда не принят.

Очень, очень забавно выходит если сравнивать его записки, записки М. Бестужева - и материалы Следствия (тут я прочла еще не все, но кое-чем поделюсь).
Сам он пишет в Записках о том, что к нему несколько раз подкатывали с намеками и предложениями про тайное общество. Но ему, Гречу, и в голову не могло прийти, что эти люди всерьез! Его пытался вербовать Рылеев, потом Никита Муравьев, потом пьяный Батенков - но Греч отшучивался и остался чист. Например вот так пишет:
Третья вербовка была еще оригинальнее. В ноябре 1825 года, за месяц до вспышки, я обедал у Булгарина с Батеньковым и Погодиным. Батеньков пил досуха и в конце обеда спросил еще шампанского. Эти господа в последнее время пили непомерно, как бы стараясь тем придать себе духу или выбить что-то из ума и памяти. Булгарин, не желая оскорбить чувство бережливости своей тетки, сказал ему: "Пойдем ко мне в кабинет и выпьем там на просторе". Встали и пошли. На стол поставили бутылку, наполнили стаканы. Батеньков, развалившийся с трубкой в зубах на диване, духом выпил стакан, крякнул и сказал:
-- Ах, как все гадко в России! Житья скоро не будет. Не правда ли, Николай Иванович?
Я отвечал:
-- Кому и знать это, если не вам, мизинцу правой руки государевой!
-- Нет, -- продолжал он, -- невтерпеж приходит. Булгарин испугался этих слов из уст Батенькова.
-- Ну полно, -- сказал он, -- что ты людей морочишь, аракчеевский шпион.
Молчи, -- возразил Батеньков, -- я не с тобой говорю. Ты поляк, и чем для нас хуже, тем для вас лучше. Я говорю с Николаем Ивановичем: он сын отечества и согласится со мной, что все это надо переделать и переменить.
-- Да нашли ли вы на то средство? -- сказал я, чтоб сказать что-нибудь.
-- Нашел! Надобно составить тайное общество, набрать в него сколько найдется честных людей в России, прибрать в руки власть и рассадить этих людей по всем местам. Тогда Россия переродится.
Булгарин трусил и показывал мне знаками, чтоб я не соглашался. Батеньков продолжал:
-- Конечно, вы, Николай Иванович, не откажетесь вступить в такое общество?
-- Разумеется, не откажусь.
Булгарин побледнел. Батеньков поднялся, выпустил трубку изо рта.
-- В самом деле? -- спросил он.
-- В самом деле, -- отвечал я, -- только у меня есть одно маленькое условие.
-- Какое?
-- Чтоб председателем этого общества был обер-полицмейстер Иван Васильевич Гладкий.
Булгарин восхитился, расхохотался и закричал:
-- Аи да Греч! Браво, браво! Председатель Гладкий! Батеньков возразил с досадою:
-- Да вы шутите, Николай Иванович?
-- И вы, конечно, шутите, Гаврило Степанович, --отвечал я.
Разговор принял другое направление.
Я приписывал эти отзывы Батенькова внушениям паров шампанского, не воображая, чтобы член Совета военных поселений мог в здравом уме говорить такие вещи. Через несколько дней после 14-го декабря узнал я, что и он был в этом заговоре. Не приписываю себе никакой заслуги, что не попал сам в эту кутерьму. Меня предохранила оттого, во-первых, семеновская история: в ней видел я, как легко было запутаться одним словом, одним каким-либо необдуманным шагом. Во-вторых, берегла меня милость божия!


Мишель Бестужев в записках пишет противоположное и довольно резко:

"и когда я — уже будучи членом Общества и будучи предупрежден, чтоб опасаться Греча как шпиона правительства, — посещал его, он косвенно и намеками старался выведать от меня о существовании чего-то, о чем ему знать было необходимо и что ускользало от его бдительности.
Незадолго до 14 декабря он, мучимый дьяволом любопытства, пригласил меня после обеда в свой кабинет и повел речь прямо и без обиняков.
— Скажи, Мишель, ведь ты принадлежишь Тайному Обществу. В чем его цель и какие намерения?..
Я отвечал:
— Вы не сыщик, а я не доносчик... Но если я ошибаюсь в первом — поверьте, что я не Иуда и за несколько серебряных рублей не предам неповинных.
Я вышел в каком-то угаре от него и ушел из его дома, чтоб никогда с ним не видаться".


Самую интересную картину дают воспоминания и показания барона Штейнгеля. Из них видно, что у Штейнгеля четкое впечатление, что Греч об обществе знает (да и примерно вот все, бывающие в доме Русско-Американской компании знают). Все либеральничают, все ждут перемен, но только литераторы в основном треплются и не знают только о конкретной конкретике - о том, что там офицеры уже собираются и войска пересчитывают. Но что "14-го что-то будет" - известно всем кругом. Самая вишенка - это следующий эпизод из записок Штейнгеля.

Утром 14-го декабря Штейнгель идет на площадь. Утро раннее, там пока никого нет (и не очень понятно, зачем его туда несет, сам он в показаниях пишет, что просто идет на почту, ну мимо проходит. Учитывая, что утро он проводит у Рылеева, успевает написать манифест, пообщаться со всеми, кто утром к Рылееву прибегает - кажется, на площадь Штейнгель идет смотреть, не появился ли там уже кто).
Декабристов на площади еще нет, зато по ней бродит Греч:

"[Мне] встретился издатель «Сына отечества» и «СеВерной пчелы» г. Греч. К вопросу: «Что ж, будет ли что?» он присовокупил фразу отъявленного карбонари".

...Похоже Греч в курсе и тоже пошел смотреть на движуху. О том, о чем они там говорили - история умалчивает, а сама движуха начинается примерно через час с приходом Московского полка.

...И вот Греч пишет записки - уже, кажется, перед самой смертью, в конце пятидесятых. И очень большой кусок посвящает вот этому всему: людям, с которыми он был знаком и тайному обществу.
Время уже не то. Уже можно было бы говорить о былой дружбе и об их благих намерениях. О дружбе он тоже говорит - он тепло отзывается об Александре Бестужеве и гордо рассказывает, как не прервал с ним, ссыльным, переписку и даже книжки в Якутск посылал.
Но об остальных... Он их нумерует. 31 главка, 31 один человек. Ни о ком ничего хорошего, кроме вот двух Бестужевых. Пестель, как водится Первый. Досталось и ему, и его папе - и даже его маме. И Рылееву, и Каховскому, и вообще всем-всем.
При том, что рассказанные Гречем анекдоты информативны. Ими пользуются. (Ну как.. например Киянская широко использует Записки Греча в своей ЖЗЛ-овской биографии Пестеля).
Один кусок приведу, потому что вот именно эти обвинения декабристов в нелогичности и ненародности частенько встречаются, и даже и до сих пор встречаются:

В числе заговорщиков и их сообщников не было ни одного не дворянина, ни одного купца, артиста, ремесленника или выслужившегося офицера и чиновника. Все потомки Рюрика, Гедимина, Чингисхана, по крайней мере, бояр и сановников, древних и новых. Это обстоятельство очень важно: оно свидетельствует, что в то время восставали против злоупотреблений и притеснений именно те, которые менее всех от них терпели, что в этом мятеже не было на грош народности, что внушения к этим глупо-кровавым затеям произошли от книг немецких и французских, отчасти плохо и бестолково переводимых, что эти замыслы были чужды русскому уму и сердцу и, в случае успеха, не только не составили бы счастья народа, но подвергли бы его игу, несравненно тягчайшему прежнего, и предали бы всю Россию бедствиям, о каких нельзя составить себе понятия. Свежо предание, а верится с трудом!

Одина раз мы уже слышали этот голос. У князя Куракина. Князь Борис Куракин сидит в Тобольске и общает там проезжающих мимо него на каторгу декабристов. Например Ивана Сухинова (с сомнительным дворянством, считанными по пальцам одной руки крепостными, идущего с юга в кандалах пешком уже несколько месяцев):

На мой вопрос о цели, которую он себе ставил, присоединяясь к заговорщикам, он брал Бога в свидетели того, что у него не было никакого злого умысла против особы покойного императора, но что их целью было просто приобретение свободы. «Свободы? – возразил я ему, - но это было бы понятно со стороны крепостных, которые ее не имеют, но со стороны русского дворянина? Какой еще большей свободы может желать он, чем той, которой мы все пользуемся благодаря нашим монархам со времен Екатерины Великой до наших дней!» На этом он замолчал, перестал жаловаться на свое несчастье.

...в общем, не всякий, кого 14-го числа заносило на Петровскую площадь - декабрист.
Tags: Принц Мрака Ротриа, декабристы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments