Lubelia (lubelia) wrote,
Lubelia
lubelia

Categories:

Осенний сон. Постигровое.

[Необходимое примечание, для тех, кто не был не игре. Сама игра была ровно по событиям 1812 года, но в ней был мистический пласт - партизанский костер, условное пространство, в которое мог прийти кто угодно из какой угодно эпохи. Разумеется, там было изрядное количество людей из 1941, но вываливались туда и народовольцы, и интеллигенция начала XX века, и вот - Владимир Алексеевич Юшневский, красный комиссар, уполномоченный по сохранению культурных ценностей в Волоколамском уезде. Потомок Владимира Юшневского, младшего брата декабриста. И дочки танцмейстера Иогеля (черт, вот поэтому его так зудело потанцевать-то... ладно, он, надеюсь, тоже еще выйдет на какую-нибудь игру по XX веку:))
Ну да, и, наверно, надо сказать - это я честно попыталась придумать САМЫЙ оптимистичный сценарий. И усадьба стоит, и хотя бы примерно, но следы произошедшей там истории сохранились в памяти, и мой герой помер собой не сломавшись до конца, и все остальные по возможности...]

Анастасии Кирилловне Бекетовой, урожденной Хвостовой,
с благодарностью за вынос мозга


…Жар не спадал уже третью неделю, и перед глазами вставало единственное, что помогало держаться – лицо женщины со старинного портрета. Она была немолода – за сорок, а то и больше, в чёрном платье с пышными рукавами и ниткой жемчуга на груди. В руке она держала цветок, но рука художнику не удалась: пальцы были как-то странно перекручены и вывернуты. Неискусен был этот неизвестный художник, ни рук, ни кружев, ни жемчугов, писать не умел, единственное, что ему по-настоящему удалось – это строгое выражение ее лица и прекрасные глаза. Наверно, ради этого портрета Юшневский все это и затеял – выбил в Москве нужные бумаги и поехал сюда, в Безмятежное, в 1918 году.
…Она даже хозяйкой поместья не была, да и само поместье было сто раз куплено и перекуплено, сначала Сангриными, потом волоколамскими купцами Мурашевыми, владельцами знаменитого ресторана «Париж», потом вот этим вот Айхерами, которые устроили тут что-то вроде литературной коммуны, сдавали дом литераторам и художникам средней руки. Тогда-то Юшневский и попал сюда в первый раз, пригласил приятель-искусствовед и историк Никита Калинов. Осмотрели поставленный буквально только что памятник партизанам 1812 года – Калиновы как раз рассказывали, как нашли эти места, и показывали места партизанских ухоронок где-то около заросшего оврага, когда-то бывшего хутором. Потом осмотрели собрание живописи – тут были и Репин, и Айвазовский, а гораздо больше каких-то совсем незнакомых фамилий. А памятник партизанам был и вовсе обычным – скучная гранитная стела с каким-то невнятным орлом на вершине, для расстрелянных партизан могли бы и повеселее сделать. Но рядом росла береза, и на гранит красиво падали осенние берёзовые листья, а в гостиной висел этот самый портрет. Женщина в возрасте из тридцатых годов прошлого века – а какой же она была в том 1812, только подумайте, товарищи!
…Усадебные земли давно сдавались под дачи – видимо, это и уберегло Безмятежное. Село Гадюкино давно превратилось в летний дачный поселок, и революционно настроенных масс в округе не было почти никаких. Зимой семнадцатого здесь было почти безлюдно, дачи стояли тихие и заколоченные, а к лету в усадебном доме разместилось какое-то народное учреждение, а попросту – воры. Учреждение пришлось выгонять. Тут комиссара Юшневского спас даже не револьвер – револьверы у них и самих были, а корочка из Москвы и железобетонная уверенность в голосе. Революция – это я. Революция – это не грабить, а сохранять. Хотя и пальнуть пришлось. Потому что комиссар Юшневский увидел, как портрет – ее портрет – висит перекошенным, а парный к нему портрет какого-то молодого человека и вовсе валяется в углу, наполовину вырезанный из рамы, и вообще культурное достояние, принадлежащее трудовому народу, этим самым народом активно растаскивается и разоряется. Из всех этих семейных портретов остался только один – а ведь целую стену когда-то занимали!
…Пальнул, рыкнул, выругался так забористо, как только мог, ткнул им в рыло своей корочкой, выгнал всех – и повесил на двери табличку «музей». Поехал в Волоколамск за спецами, и уже зимой девятнадцатого какая-то бывшая княгинька, устроившаяся музейными секретарем, рассказывала детишкам о живописи и играла на рояле, а ее кузина вычищала наполовину сгоревшее Васильково, чтоб сделать там санаторий над целебным источником. Юшневский был убежден и тогда и сейчас – до сих пор – убеждён, вот что тиф-то с людьми делает! – что только культура сможет очистить революцию. Что только сохранив вот эти портреты женщин с печальными глазами и даже иконы Георгиевской церкви (вот оклады можно и переплавить, да… Предварительно сфотографировав и зарисовав), только оставив народу его память, а не стирая ее, можно добиться настоящей революции, настоящего изменения всего. Потому что чтобы что-то изменить – надо что-то иметь.
…Теперь все и изменилось – наверно, имел много? Попав первый раз на допрос, он даже успел удивиться сам себе, как быстро сломался, а потом уж стало не до того. Разумеется, про своего предка-декабриста он знал кое-что, включая то, что декабристом был совсем даже не предок, а какой-то двоюродный дедушка, а Юшневский-предок не был отмечен ровно ничем, кроме того, что его даже и свои считали человеком никчемным… Разумеется, по молодости на следствии себя представлял – в основном как кидает в лицо какому-нибудь там Бенкендорфу какие-нибудь там красивые слова… Я, товарищ Бенкендорф, и летами постарше буду, и в тайном обществе с девятьсот пятнадцатого, партийный билет сами видите. Себя оговорил довольно быстро – да, порочная и антипартийная деятельность, да, допускал в экспозиции музея какой-то недопустимый уклон, и еще какую-то совсем уж бредятину про контрреволюционную масонскую ложу вместе с отцом Александром, священником закрытой в прошлом году окончательно Георгиевской церкви. После очередного удара и это подписал. Кто написал донос – догадался быстро, зачем это было надо – так и не понял до конца, а когда потребовали еще каких-то имен – уперся. Хватит с них попа, того уж никак не выгородишь. Взаимно друг друга не любили, а оба врагами народа вышли. Нет, какой уж тут Бог – просил он все ту же женщину, с печальными глазами, с портрета… Анастасию.
…Да, к 35 году он уже знал, кто она, то есть на самом деле запутался совсем. Тогда, еще при Айхерах, портрет висел на стене без таблички, и единственное, что они могли сказать – что этот портрет был здесь еще при предыдущих владельцах, а очень похоже, что и раньше. Так что, скорее всего, это была хозяйка поместья, стало быть, Хвостова. Метрические книги Георгиевской церкви сгорели во время пожара в 1812, усадебные хозяйственные документы тоже погорели – уже в 1863, вместе с домиком управляющего... но искал он довольно упорно. Долгое время гадал, которая из трех сестер Хвостовых здесь изображена, так дор сих пор и не уверен, но скорее всего старшая – Анастасия, по черному вдовьему платью, потому что обе другие – кажется – не пережили мужей. А может и не Анастасия совсем, и не сестра владельца имения Андрея Хвостова, а жена? Но ее-то портрет в усадьбе как раз был – до революционного учреждения, а где он теперь - да на самокрутки, наверно, пущен был…. А может и вовсе какая-то кузина, мало ли было кузин у Хвостовых? Во всяком случае, для себя он предпочитал звать ее Анастасией, и на музейной табличке написал именно ее имя, хоть и с честным «предполагаемый портрет».
…Так вот ее глаза и помогли удержаться, и он честно счел это чудом – что смог продержаться несколько дней – или недель? – не назвав больше никого из тех, кого мог бы, и даже очень хотел… пока не перестали спрашивать. Не из-за того, что он молчал, а из-за того, что им просто вдруг почему -то престали нужны быть эти другие имена. Разнарядка им, другая, что ли пришла? Впрочем, к тому времени ему было не до того – он собрался умирать. Старик уже – за пятьдесят стукнуло, и на этапе угодил в тиф, как в прорубь.
…В бреду все мерещилась, мерещилась война – да не гражданская, а та, старинная, с французами…
В том бреду он был совсем мальчишкой, сыном повара и экономки, играл с такими же дворовыми мальчишками, дразнил пса Трезорку, страшно боялся барина – высокого, седого, с тяжелой тростью и резким голосом, любил сказки про зарытый на болоте клад, которые рассказывала старшая сестра Ульянка… а потом началась война, и пришли французы. И есть стало нечего, а есть на этапе хотелось всегда, и до тифа, и в болезни, наверно, тоже? вот и снились сны о том голоде… И церковь сгорела – сначала по ней ходил страшный француз и грозился стрельнуть в Казанскую Богородицу (XVII век, хотите уберечь – отправите ее на реставрацию, как народное достояние, не место старинной живописи среди опиума вашего), а потом мать вдруг схватила за руку и потащила, раздался взрыв и грохот, сам он от страха даже не заплакал, а сестра завыла по-бабьи… А потом другой француз стрельнул в отца, и опять бабы выли кругом, а барыня – та с портрета, с красивыми глазами – защитила и не дала всю деревню пострелять… Он это прочел в каких-то мемуарах, опубликованных без авторства как «Записки Волоколамской дворянки» в «Русской старине» в 1874 году. Какая-то дама, не пожелавшая раскрыть свою фамилию, писала, как ей рассказывала ее матушка семейное предание той войны. Как соседнее имение заняли французы, и там при невыясненных обстоятельствах погиб адъютант самого Нея (Никакого адъютанта Нея, кажется здесь не проносило, но может быть не все посчитаны? Евгений Викторович, как вы считаете, правдоподобна сия история? Евгений Викторович улыбается из Алма-Аты, не ответит, уже давно сослан). И тогда приехавший искать этого адъютанта некий полковник пригрозил расстрелять всю деревню или каждого десятого из него, если они не выдадут виновника – а были в деревне к тому моменту почти одни только бабы, да старики, да повар с управляющим, а виновник если был, так давно утек. И тогда хозяйка имения сказала следователю, чтоб расстреливали не ее людей, а ее саму, раз уж в ее музее случилось это антисоветское происшествие – так она и виновна. И французский полковник встал перед ней на колени и сказал: «Вы победили, мадам» – и не расстрелял никого. …Юшневский все думал, могла ли эта история относиться именно к Безмятежному, и приходил к выводу, что нет. И братская могила расстрелянных партизан тут была и даже их имена на стеле – так что расстрелы на этом полигоне велись, как же без расстрелов, лучше б расстреляли, чем вот так по пути на каторгу… предание да народная молва. И его Анастасией эта женщина быть скорее всего не могла – она была замужем за Бекетовым-гусаром, при нем, или в его имении, и не было никаких – слышите, совершенно никаких сведений, о том, что она могла бы сюда приехать в 1812 году! Нельзя женщину без права переписки по 58-й статье! Даже если она сама себя за другого предлагает.
...В конце концов его довезли – живым. Сгрузили в лагерный лазарет. Фельдшерицу – совсем юную, с тонким умным лицом и такими же огромными глазами как у той, звали Анна, а фамилию он услышал случайно – Гервер. В какой-то из моментов просветления – вдруг перестал задыхаться, и сердце забилось (или сначала сердце забилось, а потом перестал задыхаться?) Юшневский спросил – не родственница ли тому самому Герверу, народовольцу? Оказалось, да, и впрямь какая-то родня, а бывший комиссар обрадовался ей как родной. И не стал спрашивать, как она оказалась здесь, в Сибири, зачем бы, когда жар снова поднимается, и снова в кандалы заковали, тех ведь тоже заковывали? Стенд, посвященный Герверу, тоже стоял в его музее – и – Юшневский этого так и не узнал – почти единственным из всей экспозиции остался неизменным до 60-х годов и очередной музейной реконструкции. Тогда, после ареста директора музея, экспозицию поменяли радикально: в запасники сложили все лишнее, и все что успели убрать перед закрытием из церкви, оставили только зал про народовольца Гервера, а остальное – народные промыслы и достижения социалистического производства. Гервер к этим местам не имел ровно никакого отношения, но Юшневский счел необходимым и политически правильным посвятить ему целый зал. Потому что отношения-то он вроде бы не имел, но – бывал под Волоколамском, как минимум проходил один раз по своим пропагандистским делам мимо Безмятежного, и оставил об этом рассказ. Ну то есть от него-то воспоминаний не осталось, а рассказала об этом Зинаида Сивецкая, в своем огромном мемуаре, посвященном русской революционной борьбе. Пересказывала его письмо кому-то, о том, что проходя по окрестностям Волоколамска между Гадюкиным и Васильковым, он увидел костер в лесу. Дальше следовал какой-то не очень понятный пассаж, о том, что Гервер обрел здесь товарищей из иных времен и убедился, что следует верным путем, и что революция – необходима и возможна. «Революция необходима – и поэтому возможна», – эта расхожая и попавшая на все плакаты цитата, родилась именно здесь.
…Он думал так до сих пор, до последнего, когда никаких мыслей – других - уже не осталось. Спутанность сознания, чего же вы хотите от тифозного старика? Просто тогда, в 1917 не получилось. Он сделал все, что мог – и по крайней мере усадебный дом стоит, и не сгорел, и музей в нем есть, и даже Георгиевская церковь сохранилась – в конце концов, памятник архитектуры. Когда говорили о реставрации с Калиновыми, еще не уехавшими, еще в двадцать втором – решили, что надо возвращать формы XVII века, а то в XIX уж больно радикально ее перестроили, к форме какого века все бы вернуть и перестроить, чтобы построить уже свободную страну, где не надо выпрашивать на коленях вольную у барина?
В музее висит ее портрет… И возможно кто-то тоже его увидит – и сможет, по-настоящему сможет изменить здесь хоть что-нибудь.
…А над усадьбой Безмятежное, филиалом Волоколамского государственного музея-заповедника горят яркие звезды и сливаются в Млечный путь, путь людей, которым уходят все.
С тем и умер.
Tags: Юшневские, проза, ролевые игры
Subscribe

Posts from This Journal “проза” Tag

  • Чисто чтобы было. Бессмысленное марсианское.

    Самой нравится, поэтому к себе и кладу:) По мотивам забайкальских стихов Фреда. Марсианские хроники Эпизод 1 – Душечка-сестрица, что рассказать…

  • Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 8

    [Глава 2, окончание] …Долгое время после этого процесса я считала Орлова злодеем и чудовищем. Сейчас, по прошествии многих лет, я думаю, что у…

  • Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 7

    [Глава 2. Продолжение] Они разговаривали через мою камеру. Иногда слышали друг друга, иногда мне приходилось передавать что-то, что я не всегда…

  • Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 6

    [Глава 2, продолжение] Однажды я услышала то, что возможно не было предназначено для моих ушей. Но возможно и было – я думала об этом, и сейчас,…

  • Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 5

    [Глава 2, продолжение] Именно так мы и познакомились с Гервером. К тому моменту нас перевели в другие камеры, на другой этаж, и слышимость стала…

  • Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 4

    [Глава 2, продолжение] Вскоре после смерти бедного студента 6 меня вызвали на свидание. Я думала, что что это будет наконец-то Анна, в грудь…

  • Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 3

    Глава 2 Тюрьма. Смерть студента. Падшие женщины. Шибанова и Гервер. Прокурор и адвокат. Птицын. Свадьба. Суд. Процесс пятерых. Казнь. Здесь надо…

  • Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 2

    [Глава 1, продолжение] В те годы это было единственное заведение в Дубравнике, где девушка могла получить хоть какое-то образование, а образование…

  • Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 1.

    Зинаида Сивецкая. Начало моей жизни//Революционный Дубравник в 80-е годы. – Издательство Общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев. 1921…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments

Posts from This Journal “проза” Tag

  • Чисто чтобы было. Бессмысленное марсианское.

    Самой нравится, поэтому к себе и кладу:) По мотивам забайкальских стихов Фреда. Марсианские хроники Эпизод 1 – Душечка-сестрица, что рассказать…

  • Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 8

    [Глава 2, окончание] …Долгое время после этого процесса я считала Орлова злодеем и чудовищем. Сейчас, по прошествии многих лет, я думаю, что у…

  • Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 7

    [Глава 2. Продолжение] Они разговаривали через мою камеру. Иногда слышали друг друга, иногда мне приходилось передавать что-то, что я не всегда…

  • Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 6

    [Глава 2, продолжение] Однажды я услышала то, что возможно не было предназначено для моих ушей. Но возможно и было – я думала об этом, и сейчас,…

  • Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 5

    [Глава 2, продолжение] Именно так мы и познакомились с Гервером. К тому моменту нас перевели в другие камеры, на другой этаж, и слышимость стала…

  • Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 4

    [Глава 2, продолжение] Вскоре после смерти бедного студента 6 меня вызвали на свидание. Я думала, что что это будет наконец-то Анна, в грудь…

  • Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 3

    Глава 2 Тюрьма. Смерть студента. Падшие женщины. Шибанова и Гервер. Прокурор и адвокат. Птицын. Свадьба. Суд. Процесс пятерых. Казнь. Здесь надо…

  • Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 2

    [Глава 1, продолжение] В те годы это было единственное заведение в Дубравнике, где девушка могла получить хоть какое-то образование, а образование…

  • Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 1.

    Зинаида Сивецкая. Начало моей жизни//Революционный Дубравник в 80-е годы. – Издательство Общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев. 1921…