Lubelia (lubelia) wrote,
Lubelia
lubelia

Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 2

[Глава 1, продолжение]


В те годы это было единственное заведение в Дубравнике, где девушка могла получить хоть какое-то образование, а образование было моим единственным шансом хоть как-то прокормить себя, ведь приданого у меня не было никакого. Стать гувернанткой или преподавательницей в женском пансионе – почти единственный возможный путь тех лет для бедной девицы из дворян. Я пошла по этому пути не потому, что чувствовала какое-то подлинное призвание к наукам (да с науками нас в этом заведении почти и не знакомили), а просто потому что никаких других путей передо мной не было открыто: меня просто поместили туда, как вещь, и, как вещь, я не сопротивлялась.

Меня, как не знающую читать ни по-французски ни по-немецки, поместили в самый первый класс. Порядки здесь царили самые строгие и самые безжизненные. Мы, воспитанницы, был лишены и ласки и живого человеческого участия, да и образование получали весьма и весьма поверхностное. Закрытость этого заведения приводила к тому, что никаким жизненным опытом мы не обладали и пребывали в полном неведении относительно государственного устройства, политики, да и вообще любых хоть сколько-нибудь серьезных вещей, имеющих отношение к общественным движениям или научной мысли. Нам не хватало ни книг, ни тетрадей – девочки из богатых семей имели возможность покупать их, но я – нет. В качестве наказаний за невыученные уроки нас заставляли бить бесконечные земные поклоны на холодном полу; разумеется, это ни способствовало ни здоровью, ни лучшему усвоению уроков. Серьезного чтения в нашей библиотеке не водилось, несказанно нам повезло, что в ней был хотя бы Пушкин. От полного отупения меня спасла природная живость ума – все-таки я неплохо выучила французский и немецкий, хотя разговаривала на них тогда много лучше, чем читала, научилась танцевать (во уж что мне в жизни почти не пригодилось), запомнила несколько стихотворений и усвоила кое-то из географии и истории. Сейчас я осознаю в полной мере, насколько я была невежественна, но тогда мне так не казалось. К выходу моему оттуда я была самой типичной выпускницей женского закрытого пансиона, которую можно только представить: с милым личиком, умением щебетать по-французски, танцевать кадрили и с совершенно дикими представлениями о своей грядущей жизни.

…Маменька умерла, когда я была еще во втором классе пансиона. Мне досталась очень небольшая сумма, которая позволила мне после выпуска снять комнатку и начать искать места учительницы или гувернантки. Опять мне помогли родственники – тетка моя, Мария Григорьевна пристроила меня давать уроки. Воистину, эта женщина была мне благодетельницей, и благодарность к ней я пронесу до последнего вздоха, а дочь ее, Анна4, Ганя, как я привыкла называть ее, стала мне на долгие годы ближайшей подругой и соратницей.

А через год в Дубравник переехало семейство Орловых, с которыми оказалась связана вся моя дальнейшая жизнь.
Я уже не могу сказать, кто меня порекомендовал – возможно опять Мария Григорьевна, возможно Анастасия Павловна, супруга адвоката Габричевского. Но кажется, я с первого взгляда понравилась их сыну, Володе, который был тогда несколько диковатым ребенком – меня он дичиться довольно быстро перестал, разулыбался, и, видимо, это и решило дело – я осталась здесь гувернанткой. Алексей Петрович Орлов первые пять лет моей жизни в их семье едва замечал меня – служебные дела занимали его постоянно, дома он бывал редко, к сыну был холоден. С Анной Дмитриевной мы сблизились – она любила сына, хотя понимала его много меньше, чем я, и любила мужа, хоть он и уделял ей слишком мало времени. Они платили мне хорошее жалование – для гувернантки, статус которой требует все-таки немалых расходов на туалеты и учебные пособия. Впрочем, большая часть моего жалования уходила по помощь несчастной моей сестре, о которой я расскажу в свое время5. Первые несколько лет, я, как, наверно, все институтки мечтала о том, что в меня влюбится какой-нибудь блестящий и богатый молодой человек, пролетит со мной в мазурке сквозь бальный зал, и предложит руку и сердце. Но оказалось, что гувернантку на мазурку не приглашают, блестящие молодые люди смотрят на нее как на пустое место, даже несмотря на то, что она мила и еще свежа… Словом, надежды мои с каждым годом умирали, пока не произошло событие, определившее слишком многое в несчастной истории, которая со мной случилось.

Анна Дмитриевна выкинула, и врач сообщил ей, что она более не сможет иметь детей. Бедная женщина очень переживала, хотя и не плакала, кажется, более всего ее мучило, что она не сможет больше утешать супружеской лаской своего любимого супруга. Они разошлись по разным спальням. Тогда же ухудшилось здоровье и самого полковника: история с обнаружением подпольной типографии (и где! У нас, в тихом Дубравнике!) потребовала от него особенного напряжения сил. Он жаловался на боли и начал выписывать из Петербурга морфий для хорошего сна; во время процесса вскрылось, что дозы, которые он принимал, сильно превышали обычные, впрочем, не зная о силе болей, которые он испытывал, я не берусь судить и о правомерности такого лечения. Сама я никогда не обладала мужеством, чтобы терпеть физическую боль, от несчастного увлечения опиатами меня уберегла только невозможность добывать их в тюрьмах и на каторге, так что я не смею судить Алексея Петровича.

Так, мы с полковником стали любовниками. Я, не имевшая никакого опыта в обращении с мужчинами, поначалу просто не поняла, что произошло – так я была растеряна и испугана. Мне потребовалось несколько времени, чтобы понять, что вот эта торопливая возня, не принесшая мне никакого удовольствия, и о которой он потом не говорил со мной до следующего раза – и есть тот самый страшный грех перед Богом и людьми, за который я обречена аду. Что именно это и есть супружеская измена. Сперва я не говорила об этом Анне Дмитриевне, потому что боялась сделать ей больно, меньше всего мне хотелось бы оскорбить ее достоинство. Потом – мне показалось что она знает, и не осуждает – полковник, в конце концов, был здоровым мужчиной и имел мужские потребности, при этом жену нежно любить не переставал, а ко мне по-прежнему относился ровно как гувернантке, кроме тех редких ночей, которые мы проводили вместе. Женское сердце слабо – за два года я привязалась к нему: все-таки он был и красив, и обаятелен, и это был единственный мужчина нашего круга, который обращал на меня внимание. Но я тогда просто бездумно плыла по течению, каждый раз надеясь, что возможно этот раз – последний. Я не была развращена, я не знала подлинной любви, и единственным моим настоящим грехом тут было, что я не ушла сразу из этого дома – но мне нужны были деньги, и нужно было хоть какое-то занятие и хоть какая-то семья, а других занятий и другой семьи у меня не было.

Сейчас я размышляю о том, почему Анна Дмитриевна впала в такое безумие ревности, чтобы захотеть погубить меня? Полагаю, что виноват во всем пресловутый женский вопрос. В те годы виновной в измене всегда считалась только женщина, только она могла быть соблазнительницей и грешницей. Мужчине супружеская измена считалась за простительную ошибку, женщина же была виновна безо всяких оправданий и прощения. Это и привело к трагедии – полковник разрушил жизнь своей жены и, видит Бог, если я была грешна, то и он грешен не в меньшей, а в большей мере, потому что воспользовался моей неопытностью.

Впрочем, к исходу лета 1880 года, когда юный Владимир Орлов поступил в университет, я была совершенно готова к тому, чтобы уйти – благопристойно, и получив хорошие рекомендации. Меня задержала болезнь Владимира, которая потребовала моего попечения о больном, но так или иначе, я была готова к осени начать новую жизнь в новом доме и наконец прекратить это мучительное положение – а его мучительность и губительность к тому моменту я уже осознавала.
Что же, это новая жизнь действительно началась для меня – но совсем не так, как я ожидала.

24 августа сын Орловых Владимир был найден мертвым в своей постели. Врач указал, что он был отравлен большой дозой морфия. Анна Дмитриевна почти сразу впала в беспамятство, и мне пришлось взять на себя все хлопоты по организации похорон и оказанию помощи г-же Орловой. Наверно поэтому в те несколько дней я почти не плакала, и старалась думать только о текущих повседневных делах: вызвать доктора, сходить в аптеку, договориться со священником об отпевании… Орловы выглядели недовольными моими стараниями, но я списала это на то, что позволила себе пригласить на похороны студентов-друзей Владимира, мне казалось правильным, чтобы его друзья могли иметь возможность попрощаться.
После похорон я по-прежнему оставалась в доме Орловых – теперь уход требовался Анне Дмитриевне, да и разговаривать с ней, едва могущей поднять голову от постели, о расчете и рекомендациях я находила преждевременным.
А потом меня арестовали по обвинению в убийстве, и я оказалась в тюрьме.

ПРИМЕЧАНИЯ

4Анна Васильевна Кобылянская, ур. Гребенка – известная деятельница Общества Красного Креста Народной воли, а потом Общества помощи политическим ссыльным и заключенным, а после революции – Помполита, организовывала не только гуманитарную помощь для политических ссыльных, но и ряд успешных побегов с каторги. См. о ней подробней в статье «Рецепт жизни», Наше наследие, 1991, № 3.

5Прим. игрока: была задумана история с несчастной сестрой, на помощь которой уходит большая часть жалования Зинаиды. Но игрока на эту роль не нашлось, история не взлетела, так что будем считать, что Зинаида просто рассказывает ее в тех частях воспоминаний, которые не вошли в эту публикацию.

Tags: проза, ролевые игры, тюрьма и воля
Subscribe

Posts from This Journal “проза” Tag

  • Чисто чтобы было. Бессмысленное марсианское.

    Самой нравится, поэтому к себе и кладу:) По мотивам забайкальских стихов Фреда. Марсианские хроники Эпизод 1 – Душечка-сестрица, что рассказать…

  • Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 8

    [Глава 2, окончание] …Долгое время после этого процесса я считала Орлова злодеем и чудовищем. Сейчас, по прошествии многих лет, я думаю, что у…

  • Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 7

    [Глава 2. Продолжение] Они разговаривали через мою камеру. Иногда слышали друг друга, иногда мне приходилось передавать что-то, что я не всегда…

  • Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 6

    [Глава 2, продолжение] Однажды я услышала то, что возможно не было предназначено для моих ушей. Но возможно и было – я думала об этом, и сейчас,…

  • Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 5

    [Глава 2, продолжение] Именно так мы и познакомились с Гервером. К тому моменту нас перевели в другие камеры, на другой этаж, и слышимость стала…

  • Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 4

    [Глава 2, продолжение] Вскоре после смерти бедного студента 6 меня вызвали на свидание. Я думала, что что это будет наконец-то Анна, в грудь…

  • Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 3

    Глава 2 Тюрьма. Смерть студента. Падшие женщины. Шибанова и Гервер. Прокурор и адвокат. Птицын. Свадьба. Суд. Процесс пятерых. Казнь. Здесь надо…

  • Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 1.

    Зинаида Сивецкая. Начало моей жизни//Революционный Дубравник в 80-е годы. – Издательство Общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев. 1921…

  • Осенний сон. Постигровое.

    [Необходимое примечание, для тех, кто не был не игре. Сама игра была ровно по событиям 1812 года, но в ней был мистический пласт - партизанский…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments