Lubelia (lubelia) wrote,
Lubelia
lubelia

Categories:

Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 3

Глава 2
Тюрьма. Смерть студента. Падшие женщины. Шибанова и Гервер. Прокурор и адвокат. Птицын. Свадьба. Суд. Процесс пятерых. Казнь.



Здесь надо сказать, что Тюремный замок города Дубравника был тюрьмой довольно обширной. Я даже бывала здесь несколько раз, когда сопровождала Анну Дмитриевну и Анастасию Павловну, которые передавали заключенным какие-то собранные между дамами средства и вещи. Более некрасивого здания и представить себе было нельзя. Построено оно было в 1820 году, а к 1880 было одновременно значительно надстроено – теперь в нем было три этажа, по сравнению с одним первоначальным, и столь же значительно обветшало. Печи в нем дымили и чадили, и заключенные, даже октябрьскими ночами страдали здесь одновременно от холода и духоты, а что творилось здесь зимой – мне страшно и представить. Сырой и затхлый воздух был словно пропитан болезнью. По какой-то несчастной случайности в то время, когда я была заключен здесь, в замке не было даже своего врача. Сюда допускали только фельдшера, и то по большей части тогда, когда уже оставалось лишь зафиксировать последнюю стадию чахотки или вовсе констатировать смерть.
Смерть и болезнь – это первое с чем я столкнулась в тюрьме.

Долгие годы жизни я провела потом среди людей, готовых внутренне к тому, чтобы вытерпеть заключение. Они бывали на каторге, они переживали аресты, а случалось и годы сидения в одиночных камерах, и даже они – сильные и смелые, одухотворенные высокой целью, ломались иногда, теряли мужество и желание жить, умирали и гасли. Что говорить обо мне тогда? Я, привыкшая к чистым и светлым комнатам, чтению легких французских романов, искусно приготовленной еде и красивой одежде, оказалась в жуткой сырой камере, где по полу все время сквозил холодный ветер, а по стенам ползали пауки. В качестве ложа мне была предоставлена койка, покрытая засаленным матрасом – таким, что первые часы я так и стояла, рыдая, посреди своей камеры, не в силах присесть на эту тошнотворную тряпку. Тюремная еда была мне отвратительна и вызывала только спазмы желудка, так что первые дни я, кажется, так и просидела неподвижно, и только слезы все время текли по моему лицу, ни есть, ни спать я не могла.

В первый же день заключения ко мне пришел полковник Орлов. Он был бледен и показался мне тогда удивительно красивым. Сердце мое дрогнуло и я бросилась к нему, надеясь, что сейчас он выведет меня отсюда, что все это какое-то недоразумение, и он пришел возвестить мне спасение.
-Зинаида Петровна, - отступил он на шаг, не давая мне кинуться ему на грудь, - Я должен просить вас… ради меня… ради моей дочери…
Я отступила, глядя на него с недоумением.
-Зинаида… возьмите вину на себя, помогите мне! Клянусь, я спасу вас!
И он стремительно вышел, оставив меня в слезах.

…Хуже всего были звуки. Первое место моего заключения, на нижнем этаже, почти не позволяло слышать мне соседей, но зато отлично позволяло слышать происходящее этажом выше. А там кто-то умирал от чахотки и его надсадный кашель, не прекращающийся ни днем, ни ночью, мучил меня несказанно. Впрочем, не только меня – именно тогда я впервые услышала голос Риммы Шибановой, которая какой-то особенно тяжелой ночью начала звать тюремного надзирателя, чтобы он хоть как-то помог умирающему. Надо сказать, что этот надзиратель, Гришка, был человеком своеобразным, сперва показавшийся мне попросту слабоумным. Это был один из тех странных характеров, которые в обилие порождало это странное время – он явно был образован и неплохо, он, как мог, старался облегчить нашу участь – подкармливал нас, носил лекарства; вместе с тем он был глубоко религиозен и кажется всерьез был убежден, что сторожит тут страшных грешников, которым надо было бы покаяться; и, вместе с тем же, как и все надзиратели непрерывно пил, и кажется, не был трезв ни минуты из тех, что проводил в тюремном коридоре. Иногда, выпив особенно много, он читал нам Ветхий завет – громко на весь коридор, и странно было слышать библейские слова в такой обстановке. Один же раз он начал читать вслух «Маленькие трагедии» Александра Пушкина – и это, кажется, был тот самый момент, когда я очнулась от своего страшного оцепенения. Я знала из русской классики немногое, но Пушкина читала и знала почти наизусть, и когда он начал произносить знакомые слова, я невольно начала повторять их – и услышала из соседней камеры опять тот же голос: Римма Шибанова тоже повторяла стихи из «Каменного гостя». Пожалуй, этот момент был первым, который позволил мне вдохнуть воздуха, встряхнуться и перестать, наконец, бессмысленно плакать о себе.

Конечно же – плакать мне предстояло о других. Тот неизвестный мне узник умирал, исходя кашлем. К нему наконец, кого-то позвали, но это была просто женщина-фельдшер, а не врач, и я слышала, как она давала рекомендации: в тепло, кормить, поить горячим, давать лекарство… Чем кормить больного – вот той гнилой капустой, которую нам давали? Какое тепло, когда в каждой камере сквозило из всех щелей? Каким горячим поить, когда нам давали в день кружку едва теплого чая? Воистину, я до сих пор не знаю, почему в те месяцы не работала тюремная больница, и почему умирающий не получал никакого ухода, но это было так страшно, что волосы становились дыбом. Разумеется, я сама к тому времени тоже уже кашляла – это не было чахоткой, это была обычная простуда, вызванная тюремным сквозняком и холодом, но каждый раз, поднося платок по рту, я с ужасом вглядывалась в него, ожидая обнаружить пятна крови.
Я не знаю, что побудило меня дозваться тюремщика и попросить передать тому умирающему хотя бы теплый плащ от меня. Это не было милосердием, и не было заботой, это было какой-то железной необходимостью, непреложностью, данностью – надо делиться тем, что у тебя есть. Впервые за свою жизнь я чувствовала такую необходимость, и следовала ей, сама не понимая тогда, что я делаю.
О смерти я узнала по тому, то кашель, до того мучивший нас каждую секунду, затих, и раздался чей-то отчаянный шепот, более похожий на крик:
-Что это? Почему он перестал кашлять? Почему?!
Кажется, шептавший – кричавший – это уже в полной мере понимал, почему…

…Второе происшествие, случившееся вскоре после моего заключения, кажется мне теперь более комическим, чем страшным, но в тот момент оно сильно поразило меня – и преподнесло еще один урок. Каким-то ранним утром, когда я едва-едва светало и я еще спала, ко мне в камеру вдруг втолкнули женщину. Ярко накрашенную, одетую в какое-то невообразимое цветное тряпье и, кажется, не совсем трезвую. Она уселась прямо ко мне на кровать – и я едва не закричала от такой бесцеремонности, хотя больше ей сесть было некуда – никакого стула в камере просто не было, только эта убогая койка. Из соседней камеры послышалась женская брань, какие-то вопли, потом раздалась песня. Женщина подхватила ее грубым голосом. Судя по всему, в соседней камере оказалась ее товарка, и судя по всему они обе были… падшими, так говорили тогда. Да, падшими, созданиями, которые навсегда сами себя вычеркнули из хорошего общества, которые пили, ругались и продавали свою любовь за деньги. Так думала я, которая продала свою любовь по неопытности и молодости за кров и иллюзию семьи – мне казалось, что разница между нами велика, как между… настоящим человеком и какой-то обезьяной. Когда эта женщина попыталась обратиться ко мне и прикоснуться – я закричала от ужаса и забилась в истерике; она расхохоталась, и они с товаркой начали громко обсуждать, что я убийца и отравительница, а моя соседка – мокрушница и замочила двоих жандармов.
А потом, когда они перестали петь и хохотать, я услышала тихий разговор второй падшей женщины с Риммой Шибановой. Римма спокойно и серьезно – с пониманием дела, расспрашивала ее о том, чего я тогда вообще не понимала: есть ли у нее паспорт, грамотная ли она, есть ли ей, куда возвращаться, когда ее вышлют, есть ли у нее какие-то деньги, как она оказалась на улице. Поняла я из этого разговора только одно – у той женщины был ребенок, ее тоже кто-то соблазнил… И она выкинула ребенка в нужник, потому что девать ей было некуда и кормить нечем. «Жаль его», – сказала Римма со скорбью. А меня затошнило от ужаса – Господь сохранил меня тогда от того, чтобы забеременеть от г-на Орлова, но кто знает, что случилось бы со мной, произойди это? Не оказалась ли я точно также, на улице? Я читала о таком только в книгах, «Петербургские трущобы» занимали меня, и я читала этот роман, не задумываясь о том, сколько в нем страшной правды…
Tags: проза, ролевые игры, тюрьма и воля
Subscribe

Posts from This Journal “тюрьма и воля” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment