Lubelia (lubelia) wrote,
Lubelia
lubelia

Category:

Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 5

[Глава 2, продолжение]

Именно так мы и познакомились с Гервером. К тому моменту нас перевели в другие камеры, на другой этаж, и слышимость стала много лучше. С одной стороны от меня обнаружилась уже знакомая мне Римма Шибанова – та, что разговаривала с падшей женщиной. А с другой – Гервер. Тогда мне не приходило в голову, но сейчас я твердо уверена, что это ротировка произошла с подачи прокурора – так он надеялся выведать хоть что-то через меня. О, как же он ошибался!
–Это вы Михаил Гервер, да? – прошептала я в соседнюю камеру. – Прокурор хочет погубить вас.
–Знаю, – глухо ответил он.
–Он хотел от меня, чтобы я что-то выведала у вас. Имена ваших товарищей.
Я хотела предупредить его, но он, кажется, принял это за просьбу.
–Мне нечего сказать, даже чтобы спасти вас. Простите, – прошептал Гервер в ответ.
-Я и не жду этого, – я правда не ждала от него ничего такого. Мне важно было снова почувствовать себя чистой.
Разумеется, ему было, что сказать мне, то есть прокурору – и я понимала это. Но понимала также и то, что он, услышав мой рассказ, мог бы и просто замкнуться в себе и не сказать мне даже этого «Простите». Но – таково уж было свойство его щедрой натуры – он был потрясающе искренен и открыт. Дать спасения он мне не мог – да я и не хотела его такой ценой – но дать живое тепло и сочувствие – мог.
–Вы правда хотели взорвать поезд?, – спросила я, – ведь могли погибнуть невиновные!
-А сколько невиновных гибнет каждый день и без этого? – яростно возразил мне он. – Каждый день, каждую секунду – и все они невиновны! Разве есть еще способ прекратить это?
Что ж, и это ответ. Что там говорил мне прокурор? Кровожадные люди, помышляющие только об убийствах? Я слышала боль в голосе Гервера, и если что и вело его к убийствам – так это боль. А не желание выслужиться, или получить богатство, как многих иных.
Ни он, ни Римма, которая еле говорила после ангины, не объяснили мне того, зачем же им было нужно убивать царя – даже и шёпотом такие разговоры в тюрьме были опасны, и я не была готова к ним. Но одно мне стало ясно окончательно – Гервер совсем не был тем кровожадным чудовищем, которое нарисовал мне прокурор. Это была ложь, а ничто меня так не отвращало как ложь в эти минуты.

…Потянулись долгие дни, перемежавшиеся редкими свиданиями. Приходил адвокат, Александр Дмитриевичa href="#009">9</a>, милейший человек, который кажется вполне верил мне. Только я не очень тогда верила ему, потому что он спрашивал ровно о том же: а на кого вы можете показать? ну если не вы – то кто? Все они хотели, чтобы я сама указала на кого-то другого, а я все больше и больше убеждалась, что я могу сказать только правду, а моя правда в том, что я невиновна, и в том, что я не знаю, кто из них убийца и возможно и не хочу этого знать. Впрочем, правда моя заключалась еще и в том, что я была любовницей полковника. Да, господин адвокат, да. Но я не буду подтверждать этого на суде. И мне, и Анне Дмитриевне жить в этом городе дальше, если меня оправдают. Если. Жить.

Потом с тем же ко мне зачем-то приходила Анастасия Павловна, его супруга. К слову, Анастасия Павловна, всегда вызывала во мне восхищение, как блестящая, красивая и уверенная в себе женщина. Она была предводительницей женского общества Дубравника, законодательницей мод, и главной разносчицей всех сплетен. Я знала, что мои бедные кости перетирает весь Дубравник, и от острозубой Анастасии Павловны зависит, смогу ли я найти место, если меня оправдают. Мне было стыдно – своего измятого грязного платья, убогой шляпки... в баню нас водили две недели назад, и я всей собой чувствовала как жалко выгляжу по сравнений с ней – изящной, ухоженной и красивой. А расспрашивала она все о том же – ну скажите же, Зинаида, кто это мог сделать? Если не вы – кто? Есть ли у вас предположения, на кого вы сами можете указать?
Что ж, у меня были все те же три варианта – Алексей Петрович, Анна Дмитриевна и Елена. И самоубийство. Ах, да, еще учительница Швецова. Ах, да, еще – я. Нет.
-Анастасия Павловна, дело прокурора устанавливать виновного, дело вашего мужа – защитить меня. Но я-то не могу никого обвинять, поймите!
Смотрела она на меня без сочувствия и вскоре ушла.

Однажды – всего один раз за все это время – нас вывели на прогулку. Почему-то всех сразу, всех, кто был заключен на нашем этаже. И тогда мы наконец увиделись – впервые. К этому времени мы уже познакомились с Риммой Шибановой и я рассказала ей о своем процессе, и об обещании, которое дал мне полковник – спасти, если я возьму на себя вину. Она яростно шептала мне в ответ: «Не верьте им! Если вы возьмете на себя вину, вас не спасет уже никто, вас ждет каторга! Не губите себя!». Я верила ей вполне – разумеется, полковник, возможно, собирается слать мне на каторгу какие-то деньги, настолько-то его совести должно было бы хватить, но ни от самой каторги, ни от этапирования в Сибирь, ни от жизни среди убийц он меня спасти не сможет никак.

В первый момент свидания Римма показалась мне… обыкновенной. Слыша ее звучный, красивый голос я представляла себе ослепительную молодую красавицу – нет, передо мной была самая обычная женщина, невысокая, в платке. Она была мила, но разительно отличалась, как от тех женщин, которые были у нас недавно в камере, так и от тех лощеных светских красавиц, вроде Анны Дмитриевны и Анастасии Павловны, которых я привыкла принимать за образец женственности и красоты.
Она действительно была удивительно красивой, но красотой сознательной и одухотворенной, красотой скорбящей. В полной мере я поняла это, увидев ее в последний раз, на процессе пятерых. Я не знаю, как удалось ей убедить привести ее в зал суда, возможно она должна была быть свидетельницей, но ее не вызывали. Я с сестрой сидела на первом ряду, она была на последнем, я оборачивалась на нее, когда мне удавалось оторвать взгляд от обреченных. Она была воплощенной болью, и воплощенным вниманием, и воплощенным сочувствием; женщины красивей ее в этот момент я не видела более никогда на свете.
Тогда же я впервые увидела М. Гервера: он показался мне измученным и бледным. Потом, изучая его жизнь и находя документы о нем, я видела его фотографии задолго до этого заключения: он был удивительно красив, уверен в себе, ясно улыбался. Здесь, в тюрьме, он смог сохранит свое обаяние, но благополучным и ясным уже не выглядел, а выглядел… просто человеком. В полной мере человеком, страдающим и стоящим перед каким-то страшным выбором.
…Мы коротко обнялись с Риммой и с Гервером, и ничего не смогли сказать друг другу, кроме короткого: «Здравствуй, вот и ты…», разговоры на прогулке были запрещены и за этим следили строго. Но мы увиделись и это стало целым этапом моей жизни: два голоса из разных камер обрели вдруг живые лица.
А в воздухе пахло осенью и поздними яблоками, кружились листья и по небу плыли редкие облака. После тюремного смрада у меня кружилась голова и слезы наворачивались на глаза не то от счастья, не то от боли. А потом нас вернули в это смрад – Гервер успел ободряюще кивнуть мне, возвращаясь в камеру, и это поддержало меня, иначе я упала бы в обморок.

…Если одни заключенные здесь умирали от чахотки, то другие подвергались избиениям. В один из моментов – посреди ночи, или рано утром, я уже потеряла счет дням, но помню, что это разбудило меня – раздался грохот. Лязгали двери, кого-то вели по коридору, потом послышались звуки ударов. Нам не удавалось понять, что там происходит: эхо металось по коридору, криков было не слышно, но не понять, что происходит какое-то истязание, было совершенно невозможно.
–Да хватит же, прекратите! – кажется, первой закричала Римма.
Закричала и я – потому что слышать это было невыносимо. Наши истерзанные привычной тюремной тишиной нервы буквально разрывались от этих звуков, голова раскалывалась, в ушах звенело. Я кричала, стараясь перекрыть этот шум – простительно мне было тогда потерять себя, я и позднее никогда не могла без крика и слез видеть тюремных избиений и нередко платила за это.
И тогда надзиратель вошел в камеру, грубо поднял меня, встряхнул и потащил в коридор. Сперва я решила, что он просто ведет меня в другую камеру – быть может в такую, где стены толще и я буду избавлена от этой пытки? Нет, он волок меня в ту же камеру, из которой до этого раздавались эти ужасные звуки.

…Дубравник не Петербург. Если в Петербурге избиение студента вызвало покушение Веры Засулич, протесты, судебный процесс над ней – и кажется, на какое-то время тюремный произвол был приостановлен, то в тюремном замке Дубровника никто не боялся огласки. Меня избили плетью.
Сквозь боль и слезы я слышала крик Гервера. Я не помню, что он кричал надзирателю, но я помню, как это поразило меня. За всю мою сознательную жизнь Гервер, который едва знал меня и видел один раз на прогулке, оказался единственным мужчиной, готовым бросится мне на защиту, не думая о том, что его сейчас тоже могут избить. Не по родственному долгу, как отец, которого я едва помнила, не за деньги, как адвокат. Он не был мне ни возлюбленным, ни братом, ни – тогда – даже другом, он вступался за меня просто потому что я была живым и страдающим человеком, и для него невыносимо было слышать, как меня избивают. Потом, когда и мне случалось видеть такое и делать такой выбор – защитить кого-то от царского произвола, или хотя бы выразить протест против него, пусть бессмысленный, пусть криком, пусть подписью в письме, я всегда вспоминала Гервера, и это позволяло мне не терять мужества.

Меня водворили в камеру и я, рыдая, упала на койку. Видит Бог, тогда мне казалось, что это самый страшный момент моей жизни, и ничего хуже и больнее со мной никогда не произойдет, и главное – позорнее! Меня, дворянку, подвергли такому унижению! То, что тех женщин, которые были недавно в камере – таких же женщин, как и я! – могли подвергнуть телесному наказанию точно также без повода, мне не приходило тогда в голову. Меня привел в себя шепот Риммы – она услышала делопроизводителя Птицына в коридоре, и шептала мне, чтобы я очнулась, просила немедленно врача и встречи с адвокатом. Я закричала к нему и, кажется, смогла попросить об этом, а после впала в окончательное беспамятство, в котором провела несколько дней. В бреду мне казалось, что в камеру ко мне приходит полковник Орлов. Я еще любила его в начале болезни, но любовь моя (да и не было это любовью!) истлела в горячке. Я просила его спасти меня или хотя бы остаться рядом, я молила его о защите, но в бреду он только отталкивал меня и делал больно (кажется, это был момент, когда тюремный врач делал мне перевязку), и тогда – в бреду же – я начала обвинять его, как обвиняет мужчину оскорбленная и брошенная женщина. Что бы я ни сделала, но пыток и клеветы, я не заслужила!

Потом мне рассказали, что в бреду я говорила доктору, принимала я его за Орлова, что он бросил меня и променял на дочь. Но это было уже потом, а пока я лежала все время на своей койке, думала о произошедшем и слушала тихий шепот Шибановой и Гервера, которые через мою голову осторожно обсуждали что-то свое.


ПРИМЕЧАНИЯ

9 Александр Дмитриевич Габричевский, известный либеральный адвокат, принимавший впоследствии участие в процессе 5-ых и еще нескольких политических процессах. Стал знаменит своей статьей «Профессия адвоката и ее нравственные аспекты». Юридическое обозрение, №3, 1883 г.

Tags: проза, ролевые игры, тюрьма и воля
Subscribe

Posts from This Journal “тюрьма и воля” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments