Lubelia (lubelia) wrote,
Lubelia
lubelia

Categories:

Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 6

[Глава 2, продолжение]

Однажды я услышала то, что возможно не было предназначено для моих ушей. Но возможно и было – я думала об этом, и сейчас, спустя много лет, это мне по-прежнему не кажется ни ошибкой Гервера, ни случайностью.
– Птицын – наш, слышите, Римма, - сказал в какой-то момент Гервер так, что услышала и я. – Письмоводитель Птицын.

Моему нравственному перерождению я обязана совсем не бесу-прокурору – тот просто вызвал во мне крайний ужас и отвращение от лжи, которой грозил и которую предлагал, но просто ужаса недостаточно для того, чтобы выбрать свой путь. Для того, чтобы обратиться к добру, человеку всегда требуется какой-то положительный пример, ибо зло само по себе способно породить только зло. Михаил Гервер своим доверием вызвал во мне потрясение, которое поначалу было болезненным. Понимал ли он, какой безумный поступок совершает?

…Здесь, пожалуй, стоит сделать небольшое отступление о самом Птицыне10. Сейчас, когда его биография известна и к печати готовятся новые документы о его деятельности, мое свидетельство может показаться ничтожным. Но для кого-то это может быть и драгоценным, ведь так вышло, что я – без права на то, почти случайно – но оказалась в числе людей, которые знали о нем истину, я была в числе последних, кто видел его живым, и видел – зная о нем эту истину. Пусть даже видел через узкий зрачок в двери тюремной камеры.
Впрочем – мельком – я видела его и раньше. Он жил в Дубравнике уже два или три года и иногда заходил к А. Орлову по каким-то служебным надобностям, пару раз оставался с нами на чай. Он был невысок, очень строен, не могу сказать что красив, но как-то удивительно изящен, обладал прекрасными и очень мягкими манерами. Его вежливость происходила не только от хорошо усвоенных в детстве правил, но, казалось, из самой его натуры. Он выглядел очень доброжелательным к людям и вовсе не казался замкнутым или человеком, обладающим, как принято сейчас говорить «двойным дном». Не выглядел он, впрочем, и «несгибаемым борцом», каким назван он в известной статье С. «Шестой на процессе пятерых» [Ааа, не знаю кого, сгенерируйте автора? Кто про них мог написать статью до 1921 года и при этом не Гарбичевский-младший, который просто опубликовал материалы процесса?]. Очень мягкий, очень тихий, казавшийся даже несколько слабохарактерным – со стороны, издалека, его невозможно было понять.
Единственный разговор, который я помню с ним, был общим разговором об искусстве. Он заходил к полковнику Орлову и остался на обед. Сделал какой-то набросок в альбом Анны Дмитриевны. Я не видала его, но сама Анна Дмитриевна, кажется, осталась им недовольна11. Что ж, это было как раз после ее болезни, а сохранившиеся несколько рисунков Птицына обладают редкой реалистичностью и я бы даже сказала беспощадностью12. После был какой-то общий разговор об искусстве, и Птицын говорил, что хотел бы стать художником и заняться портретом. Он вскользь упомянул, что многим обязан нескольким людям, портреты которых ему довелось делать – пытаясь передать их характеры на бумаге, он и сам проникся их… сейчас я не помню, какое слово он употребил тогда, кажется, это была «святость». Анастасия Павловна тогда предложила сделать ему выставку, но он отговорился, тем, что сейчас у него нет никаких работ.
[Прим. игрока: предложение от Анастасии Павловны делать Птицыну выставку произошло в рамках игры. Эпизод с обедом у Орловых - предыгровой глюк, ни с семейством Орловых, ни с Птицыным не согласованный]

Впрочем, это был последний раз, когда он оставался у нас дома, и я едва узнала его, увидев в тюрьме. В тюремном замке мы виделись три раза, первый раз совсем мельком, когда он заходил в камеру, с описью – кажется, он не узнал меня тогда, а может быть и узнал, но не показал виду. Второй раз я была избита – он был первым живым человеком, кроме тюремных надзирателей, которого я увидела. Я закричала ему и просила его позвать адвоката, прокурора, полковника Орлова, кого угодно – лишь бы об этом произволе узнали, а ко мне хотя бы позвали врача. Он обещал и, кажется, тоже был потрясен тем, что здесь творится. Не знаю, Птицына ли благодарить мне за это, но врач появился в тот же вечер; я была уже в горячке.
Третий раз он приходил протоколировать допрос Софьи Леонтьевой. Она помещалась в соседней камере, а Птицын, судя по всему, поместился ближе к той стене, за которой находилась я – и я почти не слышала допроса, но слышала, как скрипело его перо. Потом все они вышли, а он вернулся в камеру, уже один. Кажется, ровно тогда он и оставил в камере тот пистолет, которым был застрелен прокурор. Я только мельком увидела его лицо, показавшееся мне в тот момент лицом мертвеца. Очевидно, что тогда Птицын уже решился на самоубийство.

Когда я размышляю об этой страшной жизни, слезы невольно наворачиваются мне на глаза. Он был готов к смерти задолго до ареста – Ганя, владелица аптеки, рассказывала, что он купил у нее большую дозу лауданума незадолго до того, как его раскрыли. Я боюсь представить, что он чувствовал, когда был вынужден протоколировать очную ставку Гервера и Шибановой или последний допрос Софьи Леонтьевой – еле живой, в тюремной камере. Я боюсь думать о том, как он жил эти последние годы – вынужденный ради товарищей, которых любил всем сердцем, находится практически в полной изоляции от них, в окружении врагов, каждый день получая вести о провалах, арестах и казнях – и будучи способен предотвращать далеко не все из них. Это страшно – знать, что не можешь спасти тех, кого любишь. Я слышала, как рыдал Гервер, не в силах спасти любимую, я не знаю и не хочу знать, что думал и чувствовал в свои последние часы Птицын. Но я знаю одно – его жизнь была не зря, и он отдал ради товарищей гораздо больше, чем просто жизнь. И они его помнили и оплакивали. Я не была свидетельницей этому – меня освободили до того, как между тюремными клетками, перешептываниями, вздохами и всхлипываниями – состоялся какой-то разговор о нем. Но он был, и он остался, хоть одной строчкой. В «Рассказах о карийской каторге» В. Кокосова, в главе, посвященной Римме Шибановой сохранилось ее свидетельство о Птицыне – она запомнила его на очной, и она рассказывала, как они плакали о нем в своих камерах.

Впрочем, был и другой разговор, свидетельницей которого я была – о счастье. О том, что вот сейчас, в камерах, потеряв столько и стольких, они помнят об этом счастье. О том смысле который наполнял – и продолжает наполнять их жизни, о той радости, которую приносит любовь к товарищам, даже если она оборачивается чудовищной болью от их гибели. «Оно того стоило!» – повторяли они хором: потерявшая мужа и готовящаяся к каторге Шибанова, сходящий с ума от боли за жену и готовый к смерти Гервер, готовый к повешению Миролюбов. Думаю и Птицын, присутствуй он при этом разговоре, и готовый выпить лауданум или пустить себе пулю в сердце, присоединился бы к ним и сказал бы – да, оно того стоило.

У меня есть еще одно свидетельство о нем, уже свое, но о нем позже12.
Но я точно могу сказать: именно тогда, с произнесенного Гервером имени Птицына, я считаю начало своей новой – настоящей – жизни, и поэтому это имя для меня драгоценно.

…Мне стало так больно, что слезы навернулись у меня на глаза. Вот оно спасение, в моих руках. Немедленно позвать прокурора и выдать Птицына в обмен на свободу. Возможно это не совсем те показания, которых он ждал, но разоблачить революционера прямо в жандармском отделении – это было бы немало. Это ключ, воспользуйся же им. Больше никакой камеры: чистая постель, еда, тепло.
Все-таки я думаю, что это было не ошибкой, а …безумием?. Благородным безумием. Гервер ведь рисковал не только собой – но и всем делом своим, чужой жизнью, возможностью спасения через Птицына, самим Птицыным... Он рисковал своей честью, ибо ответственность легла бы на него и товарищи осудили бы его. Он рисковал всем, доверившись заплаканной девочке, почти необразованной, совсем не разделявшей его идей, потому что не достаточно еще была развита, чтобы вообще разделять хоть какие-нибудь политические идеи. Доверившись просто вере в добро, и в то, что я приму этот дар, в то, что не смогу обмануть этого предельного доверия, этой открытости, этого предложенного мне огромного мира, в котором царило братство и единство.
Не знаю, что думала обо всем этом Римма Шибанова. Но она промолчала, и приняла его риск – и это тоже было уроком мне: если доверяешь товарищу, то доверяй до конца, прими и такое его решение, не возразив ни словом.
–Вы безумцы, – прошептала я в ответ, – Вы просто безумцы!

Больше мы о Птицыне не говорили ни слова за все время.
Но именно с этого момента и началась наша подлинная дружба – и моя настоящая жизнь.

ПРИМЕЧАНИЯ
10Алексей Сергеевич Птицын (1844-1880), агент партии Народная воля в жандармском отделении города Дубровника. См. о нем в книге «Портрет художника», М. 2005 г. – это наиболее полная его биография.
11Это портрет был найден и опубликован в 1971 году в альбоме «Русский рисунок второй половины XIX века». Это изображение молодой женщины, которая обладает несомненным портретным сходством с самой З. Сивецкой. В альбоме он атрибутирован просто как «портрет гувернантки», но позже публиковался как портрет З. Сивецкой; атрибутацию подтверждает и упоминаемое Сивецкой недовольство А. Орловой – оно было вызвано не тем, что он изобразил ее болезненной и некрасивой, а тем, что он вообще изобразил не ее, а гувернантку.
12Сивецкая не могла видеть сохранившихся рисунков Птицына с процесса 50-ти, они были найдены и опубликованы уже в 80х годах XX века. Вероятно было что-то еще. См. свидетельство Фроленко о том, что Птицын был «мастером карикатуры». «Злобные карикатуры» на высшее общество Дубравника упоминаются в сохранившемся частном письме Граевича, опубликованном в качестве приложения к материалам по процессу 5-х («Былое, март 1906)). Они не найдены, но возможно Сивецкая имеет ввиду именно их.
13Судя по всему, речь здесь идет о неопубликованном в 1921 году отрывке, в этой публикации оно приводится, см. примечание 15.
Tags: проза, ролевые игры, тюрьма и воля
Subscribe

Posts from This Journal “тюрьма и воля” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments