Lubelia (lubelia) wrote,
Lubelia
lubelia

Categories:

Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 7

[Глава 2. Продолжение]

Они разговаривали через мою камеру. Иногда слышали друг друга, иногда мне приходилось передавать что-то, что я не всегда понимала. Они не рассказывали мне ни о каких тайных обществах, а я и не расспрашивала, не пропагандировали и не уговаривали меня ни во что поверить. Просто с этого момента я стала своей, и от меня не скрывали более ни планов побега, ни наличия пистолета, ни суммы денег, полученной Риммой от неизвестной Юлии под окнами тюрьмы, ничего.

Впрочем, об этом позже, а пока – я поняла, что та женщина, учительница, которая была в нашем доме накануне смерти Володи, Швецова – безмерно важна для моего соседа. И что от того, что он случайно увидел ее в компании жандармов, он готов проломить каменную стену. Я утешала как могла:
-Михаил, ее скорее всего по моему делу вызывали… как свидетельницу, она у нас в доме была накануне смерти Володи. Я на нее показала... но она же не виновна! Это вообще другое дело, не политическое, ее отпустят.

А потом ко мне в камеру пришел господин прокурор. Через неделю после избиения. Все это время бивший меня охранник так и ходил по нашему коридору и заглядывал в зрачок моей камеры, доводя меня едва ли не до обморока.
Прокурор был само сочувствие и вежливость:
–Г-жа Сивецкая, вы бы знали как я сам возмущен таким произволом, и все мы возмущены! Виновный обязательно будет наказан, конечно же! Я так вам сочувствую, я просто вне себя… Вы говорили с Гервером?
Правду говорить легко и приятно.
–Да, господин прокурор, конечно, я говорила с ним. Он сказал, что даже чтобы спасти меня, ему нечего сказать.
–А он хотел спасти вас, – вцепился тут же бес, – Вы понравились ему? Как женщина?
–Он пытался защитить меня от произвола. – Все, что могла ответить на это я.
–Жаль, жаль, – сообщил мне прокурор. – Понимаете, ведь это дело, ваше дело, кажется принимает и политический оттенок. Есть версия, что Владимира могли убить террористы, пытаясь отомстить полковнику… Подумайте об этом, г-жа Сивецкая. Но – знаете что? Я ведь верю, что вы невиновны. Это странно, но – верю. До встречи, г-жа Сивецкая, и не бойтесь ничего – виновные будут наказаны.
Два и два сложились у меня в голове, и когда наконец ко мне на свидание пришла Ганя, отрыдавшись на ней, я попросила:
–Ганя, приведи ко мне адвоката! Я не знаю куда он пропал, должен был быть давно, но его нет – приведи!
А потом мы – наконец-то – разговаривали просто о жизни. Я пересказывала ей эпизод с падшими женщинами – и она, смеясь, рассказала, что оказывается, накануне с ними пил сам начальник полиции, а потом сам же и повязал. Кто бы мог подумать, что я и сама буду смеяться с ней. Как живая. Как свободная. Ганя расспрашивала о Римме – оказывается, она знала ее где-то в Германии, где училась.
–Как Римма? – все спрашивала она.
Ну как Римма, что я могла ответить? Римма потеряла мужа и кажется, не очень хочет жить, но и вот – умереть тоже кажется не очень получается. Римма здорова.
–Передай ей…. Передай всей тюрьме – аптека велит выписать рецепт: «Надо жить!».
Кажется, впервые за весь этот месяц я улыбалась и обещала передать.

…Когда я вернулась со свидания, вся тюрьма была взбудоражена. На улице стоял шум, кого-то пронесли мимо тюремных окон в лазарет, кого-то повели по коридору в соседнюю камеру. Звали доктора – и тут хором вскинулись и Гервер и Шибанова: «Я могу!». Да, оба они были врачами, хоть кажется, оба недоучившимися. Гервера вызвали куда-то в дальний конец коридора, помогать перевязке. А потом кого-то занесли в камеру к Римме, и я услышала ее шепот:
-Передайте Герверу. Она здесь, Софья здесь!
Гервер отлично услышал и без этого. И еще он услышал, что она ранена и едва может говорить. А я из их торопливого разговора с Риммой понимаю, что это та самая Швецова, и что Гервер ее любит.

Наконец пришел адвокат. До сих пор мне жаль, что мои слова причинили тогда Герверу боль, но – мне надо было понять, могу ли я доверять адвокату, и мне надо было понять, что я могу сделать сама.
–Господин адвокат. – начала я, – кажется, у меня есть путь к спасению. У нас ведь в доме была эта женщина, учительница. Накануне смерти Володи. Она кажется… уже взята по какому-то политическому делу? Можно обвинить ее в том, что она убила сына полковника из мести…
Адвокат посмотрел на меня внимательно, и в этот момент, кажется, мы чувствовали родство душ, не меньшее чем Гервер и Римма:
-Да, Зинаида Петровна. Это отличный вариант вашего спасения, я тоже об этом думал. Но ведь мы не будем?
Его последние слова слились с яростным криком Гервера – оказывается шепотом можно кричать.
–Я обвиню Сивецкую в принадлежность к народовольцам и скажу, что она передала яд!
Простите, Михаил. Не надо сомневаться во мне, вы же не сомневались раньше?

Все требовали от меня, чтобы я сама указала преступника. Ну что же, больше у меня не было повода молчать. Если уж ставить кого-то вместо себя, так не раненую женщину, которая уж точно невиновна в отравлении, даже если и виновна в чем-то еще. А того, кто действительно виновен, или знает виновную.
–Господин адвокат, я готова дать показания. Вскоре после ареста полковник Орлов вызвал меня на свидание и просил меня принять на себя вину. Он обещал, если я сделаю это, спасти меня, – я выдохнула. Размен так размен. Видит Бог, я не хотела этого, но речь шла уже не только обо мне, а о человеке, который стал мне за несколько дней заключения ближе, чем был кто угодно из семьи Орловых, и о судьбе его любимой. – Полковник просил меня взять вину на себя… «ради моей дочери», так он сказал. Да, «ради моей дочери».
Кажется, это и было моим настоящим путей к спасению – сказать наконец правду.

Кажется, это было и смертельно опасно. Гервера таскали на допросы, слышно было как между ними он то метался по камере, то замирал. Его дыхание было тяжело и хрипло. Слышать как рыдает женщина – бывает невыносимо для мужчин. Что было делать женщине, рядом с которой рыдал мужчина и которого было нечем утешить? Я старалась молиться за них. В камере не было даже иконы, был только портрет царя… ну что ж, тогда я поняла, что для того, чтобы молиться, совсем необязательны все эти золоченые картинки в тяжелых окладах, и совсем необязательно молиться заученными словами древнего полупонятного языка. У меня получалось и так.
А придя с очередного допроса, Гервер рассказал:
–Меня позвал ко мне полковник. Обещал дать динамит и план тюрьмы. И возможность выходить. Если я взорву камеру Сивецкой.
Пришло время мне – доверять. Конечно, я ни на секунду не верила в то, что он согласиться. Конечно, я знала, что если бы это помогло вытащить отсюда Софью – он взорвал бы что угодно, включая себя. Но чего мне стоило не закричать от ужаса и не забиться в истерике от страха!

Когда ко мне снова пришел адвокат – Гервер говорил с ним сам, через стену, Александра Дмитриевича по-прежнему не пускали к политическим. А потом пришел прокурор – и вид у него был довольно разочарованный.
–Доктор отказался, – сообщил он, и я не поняла поначалу кому, пока не услышала, как падает Гервер в соседней камере.

Вскоре после этого в очередной раз в тюремном коридоре появился Александр Дмитриевич и стал свидетелем, как полуживую Софью Леонтьеву пытаются вывести из камеры на допрос. К чести его он, увидя это, побелел от ярости, накричал на жандармов и помчался наверх. Ничто не обязывало его ввязываться во все это – его, адвоката, работавшего с гражданскими делами, благополучного и успешного. Но кажется, присутствие Шибановой и Гервера действовало на людей как кислота на старую монету: они становились собой. Настоящими, чистыми, сияющими. Я много думала тогда о человеческой красоте. Как и сама Римма на этом безумном процессе пятерых была красива, так и адвокат Александр Петрович был отчаянно красив в эту минуту, когда перекошенно орал, защищая раненую политическую.
Тогда к ней в камеру пришла целая делегация. Она набились туда все: прокурор, полковник Орлов, Птицын, два или три жандарма, а после допроса Римма сказала им обоим, сидящим в разных камерах в пяти метрах друг от друга:
–Просите венчаться.
Я слышала, как Софье она объясняет: это шанс увидеться. Возможно единственный. Я не сделала этого тогда, со своим мужем – Реннером. Сделайте это вы – за нас, за себя, просите же.
Гервер услышал это.
–Если она… если она согласна?
Влюбленные мужчины все безумны. Конечно, она была согласна.

А потом в коридоре появился полковник Орлов с прошением о венчании в руках. К Герверу он так и не зашел, стоял в коридоре, так что слышала их разговор вся тюрьма. Он предложил Герверу назвать имена – и тогда прошение о венчании будет удовлетворено.
–Я был готов дать любые показания в обмен на свободу для этой женщины… Любые, – ответил ему Гервер. Ту мне стал понятен его обморок – кажется, бес-прокурор сломал его, используя любовь, как идеальный рычаг. Да только не смог выполнить свою часть сделки… и… не знаю. Если бы Гервер дал тогда показания – кто знает, состоялось ли 1 марта 1881 казнь царя? Возможно, вся история повернулась бы по-другому? Если бы Гервер дал тогда показания – Софья, возможно, осталась бы живой… Я. Не. Знаю.
Но и не мне судить. Гервер, кажется, тогда все уже для себя решил.
…Полковник видел и меня, стоящую в своей камере. Что ж, в этот день моя любовь к этому человеку сменилась ненавистью – и он заслужил это в полной мере. Сейчас от ненависти не осталось уже почти ничего… кроме тех минут, когда я вспоминаю, как он порвал прошение о венчании, когда Гервер отказался называть имена.
–Чтоб ты сдох, упырь! – полетело ему вслед от Риммы.

А потом состоялась свадьба. Прямо в тюрьме.
Встал Шулькевич, мальчик, едва ли старше Володи:
-Перед нами вы муж и жена!
Встал Миролюбов:
-Согласен ли ты, Михаил Гервер, взять в жены эту женщину?
Встала Римма Шибанова:
-Согласна ли ты, Софья Леонтьева взять в мужья этого мужчину?
-Да.
-Да.

…А потом наконец состоялся мой суд. Адвокат пришел накануне и сказал, что с такими доказательствами меня не могут не оправдать. В деле есть доказано ложные показания полковника Орлова против меня. В деле есть показания Гервера о том, как полковник собирался пойти с ним на сговор и взорвать тюрьму, чтобы убить меня. В деле есть мои показания, о том, как он уговаривал меня взять вину на себя.

Накануне я спросила их, Шибанову и Гервера – что мне делать дальше? Что я могу сделать – для них?
–Запомните нас. Просто запомните нас. Расскажите, что мы были. Какими мы были. А сами… поезжайте, пожалуй, в Тверь. Сельской учительницей. Легко не будет – но вы будете там нужны – вы не представляете, насколько там нужны хорошие люди и как вам будут благодарны…
Оба совета я в итоге выполнила. Вся моя дальнейшая жизнь – это рассказ о них, о двух этих людях, которые научили меня быть собой и дали мне смысл и цель. И учительницей в Тверь я поехала – и да, мне было безумно тяжело… Но не тяжелее, чем в тюрьме, потому что там я нашла людей, подобных Герверу и Шибановой. Я нашла товарищей, братьев и сестер, с которыми мы пошли рука об руку – и вот, я пишу о них свою книгу. О всех.

Во время процесса мы виделись с Гервером в последний раз. Сперва я смотрела на самого Орлова, на Анну Дмитриевну, на Елену, которую едва узнавала, на Анастасию Павловну – вот уж кто сверлил меня взглядом в ответ… Но потом в зал вошел Гервер, и, едва начал говорить, как полковник Орлов вышел из зала суда, а за ним двинулась Анна Дмитриевна. Видит Бог, для нее я не хотела такого исхода, но она выбрала это сама – какие извращенные представления о чести заставили ее убить себя, а не продолжать жить, я не берусь судить. Но раздались выстрелы – и мы с Гервером успели переглянуться и улыбнуться друг другу, прежде чем его увели. Победа. Мы сделали этого упыря.

Я еще успела окликнуть Михаила вслед и перекрестить.
Tags: проза, ролевые игры, тюрьма и воля
Subscribe

Posts from This Journal “тюрьма и воля” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments