Lubelia (lubelia) wrote,
Lubelia
lubelia

Мегаотчет с "Тюрьмы и воли". Часть 8

[Глава 2, окончание]


…Долгое время после этого процесса я считала Орлова злодеем и чудовищем. Сейчас, по прошествии многих лет, я думаю, что у этого человека все же оставались какие-то понятия о чести, и к тому же многие поступки его были продиктованы не столько подлостью, сколько морфием, несчастное увлечение которым сильно сказалось и на характере и на умственных его способностях. Все-таки эту историю с попыткой взрыва камеры иначе как безумием нельзя назвать. Долгие годы после процесса я верила прокурору, назвавшему его мне сыноубийцей, и только сейчас я прихожу к выводу о том, что прокурор был не прав. Все-таки убить сына из-за доноса на него – на такое не был способен даже жандарм и морфинист; скорее всего, Владимир Орлов покончил с собой сам, узнав каким-то образом о доносе. Все-таки он всегда был хорошим мальчиком, хоть и излишне впечатлительным, полагаю, он боялся, попав в тюрьму, выдать товарищей14. А Орлов, разумеется, не убивал его, но замять это дело все-таки попытался, возможно не без помощи Анны Дмитриевны. Идея обвинить меня могла принадлежать только ей – оскорбленной и ревнующей женщине. Что ж, она потеряла сына, потеряла верность мужа, и винила во всем меня. Она была безумна, и кто сможет осудить ее? Я бы и сама винила только себя, узнай я обо всем этом в те годы; сейчас же я понимаю, что несчастный Владимир скорее всего был ненормален, и винить в его поступке неопытную девочку, не обладающую тогда никаким жизненным опытом и тем более специальными медицинскими знаниями психологии, позволившими бы распознать его болезнь и помочь ему, нельзя.
А. Орлов был безусловно, умным и талантливым человеком, но он выбрал служить царизму, а этот путь губителен для умных и талантливых, и на этом пути он растратил себя и пришел к полной пустоте. Какой контраст с самоубийством Птицына, который истратил себя до дна, служа будущей России – свободной!

…После выхода из тюрьмы оказалось, что жизнь моя действительно стала совсем новой. Мне оказалось некуда идти – не в доме же Орловых было оставаться?! Тем более, что там больше никого и не было – Елена Орлова переехала жить к адвокату. Я осталась без денег и без места, и, наверно, пропала бы, если бы не помощь Анны, которая приютила меня. Я твердо помнила совет Шибановой – ехать в Тверь и искать места учительницы там. Места гувернантки мне теперь в Дубравнике, благодаря Анастасии Павловне точно было бы не сыскать: после суда она подошла ко мне и, вежливо улыбаясь, прошипела, что сделает все, чтобы я сдохла в нищете. Что ж, она тоже была в своем праве – я невольно явилась причиной гибели ее подруги. Что ж, ее проклятие отчасти сбылось: я никогда больше не была гувернанткой, и на моем пути мне встречались и нищета, и каторга, и побои – и если она знала об этом, то была бы вполне удовлетворена. Но сбылось и благословение Шибановой и Гервера – на своем пути я узнала истинное счастье.

Итак, я не могла уехать, не дождавшись окончания процесса Гервера, Леонтьевой, Шулькевича и Миролюбовых, я обещала помнить, и я была обязана знать, к чему приговорят всех тех, кого я узнала в тюрьме.
Тянулись осенние дни ожидания. Падал мокрый снег и тут же расползался грязью по земле, не закрывая ее. Красивейшую золотую осень Дубравника я провела в тюремном замке, мне осталась только эта грязь, этот неуют, эта нищета и эта скорбь. Я не пыталась искать никого из членов тайных обществ, никакого опыта в поиске таких людей у меня не было, да и, кажется, в Дубравнике оказались арестованными все, кто мог бы помочь мне с этим. И что бы я им сказала? У меня было дело – дождаться процесса и запомнить его, а потом ехать в Тверь – и там уже искать кого-то из них, или просто кого-то, кому я была бы нужна, со своей неопытностью и скудными знаниями. Пару раз я пыталась пройти под окнами тюрьмы – но меня всякий раз отгоняли, никаких передач в тюрьму не приняли, так что я просто ждала.
Дождалась.

Оказалась, что вот этого первого своего задания – запомнить процесс и рассказать о нем, я так и не смогла выполнить никогда. Материалы Процесса 5-ых были опубликованы Д. Габричевским в журнале «Былое», в марте 1906 года. Оказалось, что там помещена, например, речь Миролюбова, из которой я не запомнила тогда ни одного слова. Да и вообще никаких речей я, кажется, не слышала в тот момент, так что если кого-то интересуют факты об этом процессе – да обратится он к этим документам Габричевского. Я смотрела только на Софью Леонтьеву… Софью Гервер! И на Римму Шибанову. Больше ни на кого.

Софья была уже не в себе. Я не знаю, как ее сумели поднять, но он еле передвигалась, обвисая на плечах Миролюбова и Шулькевича, она была смертельно бледна и все-время что-то шептала – сперва я не разобрала, что именно. Я оцепенела, но к чести дам Дубровника кто-то из них, не выдержав этого зрелища, закричал и потребовал врача – кажется, это была Анастасия Павловна. Софье дали нюхательной соли и усадили на скамью подсудимых; врач все не шел. Я, наконец услышала, что она шептала: «Где мой муж? Пустите меня к мужу, почему меня не пускают к мужу…» Только тогда я поняла, что Гервера нет в зале суда – и кажется, уже не будет.

В женской слабости все-таки есть плюсы, что бы не говорили наши дамы о женском вопросе. И сейчас, по прошествии лет, я думаю так же – женщина может позволить себе открыто плакать, и никто не заподозрит ее ни в чем, кроме слабости нервов. Плакали, глядя на Софью, многие дамы. Я плакала не только о ней, но и Гервере, и о Птицыне – и думала о том, что будь Птицын здесь, на этом заседании, он бы не мог себе позволить не держать лица.
Зачем-то в зале присутствовал адвокат, которому не дали произнести никакой речи, кроме как в защиту младшего Миролюбова. Возможно, свидетельницей должна была быть Римма Шибанова – но ее не вызывали. В какую-то минуту хотела встать я – но потом поняла, что мое свидетельство о том, что он дружил с Владимиром, могло бы только повредить. Тогда я осталась просто сидеть и смотреть.

Повторяю – я запомнила этот процесс и последующее какими-то урывками: у меня мутилось в голове и плыло в глазах. Вот уводят Софью: наконец пришел доктор и увел ее, сказав, что она в горячке и ей требуется несколько месяцев лечения. На ней белая блузка – она выглядит не то подвенечным платьем, не то саваном. Вот Максим на вопрос: «Признаете ли вы свою вину, в том, что…» Отвечает: «Я делал это, но вины не признаю – это не вина». Вот вздергивает подбородок, услышав о приговоре, Миролюбов-старший. Вот мне чудятся Гервер и Птицын – кажется, их призраки встают за обреченными. Вот объявляют и о вине Гервера. Что ж, по крайней мере оба его здешних врага теперь мертвы – и полковник и прокурор.
Меня увела с процесса добрая Ганя и уложила в постель. Мне необходимо было отдохнуть и собрать все свои силы – я обещала помнить, и я должна была присутствовать на казни.

…Было совсем раннее утро. Казнь объявили публичной, но назначили ее на такое время, что никто из жителей Дубравника оказался не готов смотреть на царское правосудие, кроме тех, кому это повелевал долг службы. И двоих пришедших по долгу совести, меня – и Димы Габричевского. Ну да, да, он приятель Шулькевича и приятель Володи. Каюсь, в какой-то момент мне пришло в голову, что тот роковой донос на Володю написал именно он, но – зачем? Так же, как и в моем случае, очевидная мысль оказывалась неверной – никаких причин доносить у него не было, да и он – спокойный, увлеченный только теоретической наукой – скорее всего, вообще не участвовал ни в какой политике. А этим промозглым утром казнь пришел… Зачем?
Впрочем, мне было все равно – я была рада живому теплу и вцепилась ему в плечо. Он спросил:
-Вы уверены, Зинаида Петровна?
Я смотрела не на него. И даже не на крест часовни, в которой, я знала, сейчас находятся двое обреченных. Я смотрела на яблоки под ногами. Этот год выдался яблочным, запах антоновки еще с месяц назад пропитывал весь город, даже в нашу тюрьму дамы неизменно передавали яблочное варенье… Старая яблоня стояла у кирпичной стены часовни – на ней оставалось еще несколько ярко-красных, уже тронутых морозом, яблок на голых ветвях. И несколько яблок лежали внизу, в черной гнилой листве – блестящие, как кровь.
-Да, я уверена, Дима. Помогите мне.

Мы пришли вдвоем и встали напротив виселицы. Далеко, все-таки слишком далеко – зрение отказывало мне. Но подойти ближе я не хотела, не будучи уверенной, что не упаду в обморок или не закричу. Их вывели из часовни, светало, и все было залито мутным сероватым светом, в воздухе стояла водяная взвесь, и только эти проклятые яблоки зияли под ногами как открытая рана.
-Это еще не конец, слышите! – стиснул мне руку Дима. – Это. Еще. Не. Конец.
Ударили барабаны15.

ПРИМЕЧАНИЯ
14Здесь З. Сивецкая не права. Дневник Владимира был найден нами в ГАДО (Государственный архив Дубравнической области), ф. 359, д. 65, л. 55-61, и свидетельствует о не только о самоубийстве В. Орлова, но и о том, что автором рокового доноса, скорее всего, был он сам.
15На этом заканчивается опубликованная в «Революционном Дубравнике» вторая глава мемуаров Сивецкой. В рукописи за этим следует абзац, который, видимо, был изъят при первой публикации, и причины этого вполне понятны. Мы приводим его впервые:
«Ударили барабаны. Я еле держалась на ногах, и Дима не давал мне упасть. И… я не знаю, чем и как это объяснить, но там был не только Дима. Я так никогда и не стала атеисткой, хотя давно отошла от дешевой церковной лжи о Боге. Но – и тогда, и сейчас, я твердо убеждена – там был еще кто-то. Кто обнимал меня за плечи, не давая скользнуть в беспамятство, кто заставлял меня не закрывать глаз и смотреть на то, что происходит… медленно, как же медленно приходит смерть, почему я еще вижу, почему это еще не закончилось, почему так долго?! Но кто-то стоял за моей спиной и держал меня, и я смотрела. Кто это был? Ангел ли Божий или кто-то из также несправедливо казненных или убитых? Птицын ли, доведённый до самоубийства? Казненный ли Реннер? Или кто из их… наших! - предшественников, их тех, кто был повешен на Кронверке летом 1826 года? Я не знаю. Но он удержал меня от крика и дал силы запомнить, как это было. И я верю, что там, за гранью, я узнаю его».




[МГ «Телерийский десант», РИ «Тюрьма и воля», 25-26.2019]
Tags: проза, ролевые игры, тюрьма и воля
Subscribe

Posts from This Journal “тюрьма и воля” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments