Lubelia (lubelia) wrote,
Lubelia
lubelia

Categories:

ДРУЗЬЯ ПО 14-му, свой вариант. 4. История и историки.

По большей части тут посвящения Одной Змее:))


* * *
Дней начало: бал за балом, золоченые гусары, полонез, мазурка, звон.
Театральной ложи бархат, блеск лорнетов, гром оваций, чей-то сдержанный поклон.
Холостые рестораны, петербургская промозглость, хриплый ветер, скрип карет.
Скажем, двое. Скажем — любят. Разумеется, прекрасны. Чем, к примеру, не сюжет?

Сердца чистые порывы - на общественное благо, жжется память о Париже, ноют раны по ночам.
Модный вальс, однообразный, на колени - и признанье, ветер в зале — по свечам.
Долгожданное венчанье, дача где-то в Холмогорах, счастье вечно, ночь свята.
Призраком свобода вьется, сердце бьется, песня льется. Книга только начата.

Две дуэли, служба, отпуск, путешествие в Европу, мельтешенье тайных обществ, мед неправильный у пчел,
Отошел бы — только поздно: честь ведет его к Сенату, героиня тихо плачет, составляют протокол.
Двадцать лет — совсем не много, пусть в Сибирь ведет дорога, прямо в утреннюю стынь.
Не судите даму строго, даже если ей не спится — не поедет. Не простится. Разведется и аминь.

В Усть-Бездомске, Усть-Кошмарске постареет, поседеет. Не об этом наш рассказ.
Сын вернувшемуся скажет «здравствуй, дядя». Не узнает, и уедет на Кавказ.
Там погибнет, безусловно, до финала — три страницы, до финала — три реформы и еще одна глава.
Петербургская промозглость, хриплый ветер, скрип каретный, мутно-серая Нева.

Вот — без мужа и без сына. Время — ткань и время — глина. Пламя старого камина и читается в золе:
Кто-то в партии, кто в гетто, кто-то ближе, кто-то дальше, двадцать вод на киселе.
Коридор зеркальный страшен, не смотри, не мучай память, а в камине — только прах:
Правнук белый, правнук красный, двое — снова на Кавказе, в оцинкованных гробах.

Кто-то дальний тихо шепчет: можно я к тебе приеду? на колени — и признанье, ветер в окна, в стеклах звон:
Петербургская промозглость, бархат театральной ложи, все сбылось, и все по кругу, чей-то сдержанный поклон.
Провода гудят и стонут, в темноте признанья тонут, книга схлопнулась неслышно в предрассветной тишине.
… Двое кружатся в мазурке, и не думают о счастье, и не верят в расставанье, и не знают обо мне.


Триптих декабря
1

Завывает в окно — ни примет, ни лет,
Пляшет по ветру сизая, злая масть.
Этой древней метели под двести лет.
Воет каждый декабрь — не нажралась.

Треплет по ветру Питер, плюет в Неву,
Горстью снега в окна, картечью в строй.
И попробуй скажи ей, что я живу
Не вблизи Сенатской, а под Москвой,

Докажи попробуй — совсем не там.
Докажи попробуй — совсем не ты
Черной тенью мечешься по домам,
Поднимаешься в ужасе на мосты,

Захлебнувшись в снежной — чужой — вине,
Потеряв себя, а не то, что кров.
...А с любовью к зимней больной стране
Как стоять в декабре? Разве ждать волхвов.

Ведь идут же, вот же, ведь виден свет!
Надо только выстоять на краю.
...Это древней метели — под двести лет
Зато люди давно уже — все - в раю.
2

i>"Ах, отчего в России мало талантов авторских, мой друг?"</i>
Карамзин-Щербаков.

"Пэон второй — пэон четвертый..."
Анненский.

Муза исчерпала себя, пожалуй,
Что угодно можешь — сонет, рондель,
И хорей любовный для бальной залы,
Чтоб скорей даму втащить в постель.

Что угодно можешь — никто не нужен.
Невидимкой ходишь среди зеркал.
Можно ямб брутальный — но это мужу,
Чтоб ритмично шпагою побряцал.

Амфибрахий — городу. Плавно, стройно,
Как Неве в залив свои воды лить.
Что угодно можешь. Всего довольно.
Ничего стихами не изменить.

Никого не спас, не порвал аорту,
Зачеркни строку, и скажи — тире.
...Вот твои пэоны — второй, четвертый -
На Сенатской молча стоят в каре.

3
Мода позднего ампира.
Гроздья гневом налиты.
Государственная лира,
Танки, шарики, цветы.

Не спасешься от укура:
Двести лет, который год:
Неподсудная цензура,
Верноподданный народ

Улетает тройка-птица,
Золотая вьется нить.
Вальс несется, снег кружится.
Ничего не изменить.

Историк
(Одной Змее)

1
На листе — государственная печать.
Это подлинник. Не факсимиль, не липа.
Вон песчинка на слове «четвертовать».
Приговор посыпали песком. Налипло.

Там, где кровью помост протекал — продмаг.
Сувенирная лавка чуть-чуть поодаль.
Ты, пожалуй, не против бы был, чтоб — так,
Умирал за свободу? Ну вот, свобода.

Это милость: на месте той крови — смех,
И брелки, и магниты, и дождь по крыше.
...В равелине музей. Только он про тех,
Кто был позже на стопятьдесят — и выжил.

Про тебя не помнят. И лишь один
Гражданин стоит, отпустив машину,
Смотрит пристально прямо на равелин.
Вероятно — историк. Ему по чину

Так стоять, ловя этот дождь как нить,
А вдыхать железистый запах ада.
Не пугать прохожих. Лицо закрыть.
Вероятно — историк. Ему так надо.

Чтобы дождь по сердцу, чтоб в уши — крик,
Чтобы как на себе — не топор, так плети...
...Что-то пишет в блокноте, трезвея вмиг.
Вероятно историк, и счастлив этим.

2
«..Я мечтаю о том, что (неясно) возможен покой
После лет этих страшных пытаюсь закончить наброски...»
Адресат — неразобрано. Профиль — возможно мужской,
Но возможно и женский, поскольку не видно прически.

«…Искупить невозможно, и это, наверное, смерть,
Я пишу тебе снова, но почта не ходит за Лету...»
Датировка условна, похоже, что первая треть.
Черновик между списком гостей и хозяйственной сметой.

«Я боялся когда-то, но — хватит. Теперь я готов,
Ты ведь встретишь, я знаю, и больше бояться не буду..»
От усадьбы осталась аллея и пара прудов,
Говорят тут грибные места и малина повсюду.

«Я иду налегке, я к тебе. Неразрывная связь,
Это казнь ежедневная — рана, и крест, и награда...»
Все печати осыпались, строчка в конце расплылась.
Адресат это точно прочел.
А тебе и не надо.

3
(Тульчин)
Месяц сидишь в столице — фотки сквозь интернет.
Что там вообще осталось, с тех золотых времен?
...И приезжаешь в город — на две секунды, на двести лет,
Видишь его уступы, катишься под уклон.
Звон колокольный тяжко плещется через край.
В небе сияет полднем, льется на мир огнем.
Падай в него, как в пропасть, падай, не замирай.
Ты в этой чаше света, ты под защитой в нем.
...(Выдохнув). Что там было? Скажем — музей, платан?
Памятник — продевался. Дом был снесен давно.
На пустыре разрыто. Рыжий подъемный кран.
Даже таблички нету. Парочки пьют вино.
Церковь снесли в двадцатом. Плиты с могил — в подвал.
Имя еще чуть видно, год не прочесть, затерт.
Дом во соседству — выжил: новый банкетный зал.
...Полдень стоит на миром. Золото с неба льет.

4
Я говорю от имени руин.
Кирпич в траве, алтарь пустой и пыльный,
Стена покрыта порослью осин
И бывший двор зарос травою длинной.

Вот бывший храм, вот — бывший — теплый кров.
Сквозь крыши видно облачные выси.
...От имени клочков, черновиков,
Расплывшихся чернил, сожженных писем.

Дом разорен, провалена кровать,
Гнилье, и дрянь, и больше нет дороги.
Я говорю — и нечего сказать.
Бог сохраняет, только мы не боги,

Теряю голос — свой или чужой,
Ветрам доверив свой мотив неверный.
Но все-таки — послушай шелест мой.
Я говорю. Мы как-никак бессмертны.

5
идти — сложнейшая из наук,
но жить иначе нельзя никак,
идти вслепую на боль, на звук —
на скрип пера и на лай собак,

на зуд в ладонях при виде нот,
лишь тень от музыки, не сыграть,
на этот каменный небосвод:
решетка, печка, стена, кровать,

на вой в подушку, на крошки льда,
на выбор между тюрьмой — сумой,
на это вечное «никогда»,
на тоже вечное – «я с тобой»,

лететь — на почерк, на дрожь, на свет,
на крик, и слезы, и тихий смех,
ладонь к ладони сквозь двести лет,
поскольку Бог сохраняет всех.

6
в памяти вещи целы
скрыты навек от зла
все поезда как стрелы
каждая жизнь - стрела

снег на могильных плитах
слякоть и неуют
каждая жизнь разбита
каждую – соберут
Tags: стихи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments