Lubelia (lubelia) wrote,
Lubelia
lubelia

Categories:

Старый-старый рассказ

Что-то меня повело рыться во всяком старье... Знаю, что рассказец более чем средний, но вот что-то он мне недавно вспомнился. В упор не помню, клался ли он куда-нибудь когда-нибуль, во-всяком случае яндекс не нашел.

CИНИЙ ОГОНЬ


Он вел машину небрежно, вяло касаясь руля, впрочем, руль можно было бросить совсем - свернуть с дороги машина не могла, потому, что ни- какой дороги не было. Ровное белое поле простиралось еще километра на два, луна светила достаточно ярко, так, что все казалось отчетливо черно-белым, как страница только что отпечатанного на мелованной бумаге сборника плохих стихов, ему было спокойно и хорошо. От выпитой водки в желудке теплело, а голова приятно кружилась. Сначала он пытался рассказать спутникам, о том, как ему хорошо, и как он уже почти забыл Светку, и ее руки, и щеки с пушком, как замечательно, что может ехать, смотреть на заснеженную плоскость озера и не вспоминать того, другого - с его усами и запахом изо рта, с его глупыми насмешками и вечной правотой, и как уже не плачется пьяными ночами, потому, что - почти забылось, и как... Он утер слезу, и понял, что все равно не заставит губы шевелиться, а радость была слишком мимолетной, чтобы вот так выплескивать ее на спутников. Он вслушался в болтовню Левки.
Левка попал в машину случайно, отбился от какого-то похода, загулял в деревне и теперь догонял своих, вертел головой по сторонам, излагал что-то свое и ужасно занудное, а он все смотрел на бесконечную белую равнину и поддакивал на Левкины рассуждения о Нолдор, Синдар и Атани... Он смутно припоминал, что Левка одно время увлекался толкинизмом, эти названия даже будили в нем что-то давно забытое, детское, но белая равнина под черным небом поглощала все мысли, и даже о Светке почти забывалось, так, что даже радость от отсутствия воспоминаний померкла, и только одно почему-то сверлило мозг - спросить, как зовут девицу на заднем сидении, тоже случайную попутчицу, которая всю дорогу молчала и смотрела в окно, как же ее зовут, но губы никак не могли пошевелиться, только Левкин голос бубнил и бубнил...
Водки было не так уж много, но руль все-таки никак не ложился в руки, и откуда-то изнутри снова распирала беспричинная радость - наверное, от того, что на равнине впереди не было ни одного человека, и если забыть о Левке и девице на заднем сидении, можно представить , что нет никого вообще, и это удивительно хорошо, только вот Светка, но Светка - дело прошлое, а черные эльфы, ну и что, о чем же под такой луной, как не о черных эльфах, и вообще, все это чепуха, вот только добраться бы к Брынькову к рассвету, чтобы наконец лечь на прохладные чистые простыни... Он вдруг понял, что засыпает, и нога соскользнула с педали, но было уже все равно, но белая равнина озера впереди была так бесконечна , что вполне можно было позволить себе поспать... Внезапно, как от удара очнулся, потянулся за сигаретами и понял, что задыхается. Приоткрыл окошко рядом с сидением, жадно вдохнул свежий теплый воздух.
- Не дует? - спросил у задних неожиданно хрипло.
-Нет, - тоненько ответила попутчица, - так хорошо.
Он задышал, удивляясь тому, что такой теплый воздух, почти весна, и внезапно стало страшно, а вдруг лед не выдержит, вдруг уже слишком тепло, март все-таки, вдруг не зря предупреждали... Но нет, слишком хорошо и спокойно было, спокойствие было разлито в воздухе, а потом сзади раздалось какое-то движение, он повернул голову, увидел, что задняя дверь открыта и Левка зачем-то вываливается наружу, а потом через эту дверь вдруг хлынула темная вода, а через секунду стало совсем черно...
...Санька оказался не глюком - и это было здорово, я сразу понял, что он-то и довезет меня до Брынькова, где ошивались теперь все наши... Вообще-то это была Гремлинова идея - устроить себе «ледяной поход» по водохранилищу, но после первой же холодной ночевки Ларка подхватила насморк, и вся компания завалилась на турбазу, а я накануне наширялся с ребятами из деревни, вот меня и бросили. Гремлин этого терпеть не мог, все твердил, что в походе употреблять нельзя, аура, мол, портится и карма утяжеляется, ну вот они меня в этой деревне и бросили, как проспишься, мол, сам доберешься. В обход автобусом - десятка, которой у меня нет, напрямик по озеру - так я же с ширева умудрился лыжи где-то посеять. А тут - здорово, попутчик, да еще и знакомец, Санька Беженский, школьный приятель, у которого как раз дача тут рядом, вот и устроились. Конечно, тепло на дворе и напрямик , пожалуй не стоило - лед уже подтаивал, но Санька был выпимши, разве его переубедишь... Было у меня нехорошее предчувствие, но я решил, что просто крыша слегка едет, а как в машину уселся, так и вовсе повело, прорвало на разговоры... Даже на девчонку внимания не обращал, это я-то, я, все мне говорить хотелось... И завелся я отчего-то на толкинизме , хотя были гораздо более интересные темы, сам понимал, что лучше бы я рассказал, как мотался прошлым летом в Пермскую область в «м-ский» треугольник, или как Золотую бабу на Урале искали, или даже про последний семинар какого-то очередного пророка, на котором я наконец научился принимать позу лотоса и даже ауру мог , поднапрягшись, у кого угодно разглядеть( и ни фига она от ширева не темнеет, а наоборот радугой переливается)... И хотел бы об этом, но повело с ширева на толкинизме, вот и болтал всю дорогу - Моргот, да Саурон, да Манве с Вардой, я не Эльф, конечно, но тоже многое могу порассказать... Я все смотрел в одну точку и говорил, говорил... Точка та была - огонечек на другом берегу. Кругом темнота, только луна отсвечивала и этот огонечек - синий, словно лампочка в палате тяжелобольных, лежал я в такой, когда меня в том году депресняк взял и я наглотался чего-то, еле откачали потом. И с чего мне тогда так дерьмово стало - не помню, то ли девчонка очередная послала, то ли перемедитировал маленько, и я говорил и говорил, а потом вдруг понял, что огонечка синего уже не вижу, и снег, смотрю, уже не белый, а темный какой-то... А тут Санька окно приоткрыл, и такой горячий воздух оттуда ударил, жарко стало, и я понял, что задохнусь, если вот сейчас прямо не выскочу, и дверь открыл и вывалился на снег, голову в него сунул - охладить, а потом обернулся... А машины уже не было. Была черная дыра с рваными краями, и в воде тихонько поблескивало отражение - синенькая блесточка с того берега.
Наверное все ширево в тот момент из меня вылетело. Сначала я тупо глядел на полынью, а потом вдруг резануло - там же Санька, там в этой черной воде, там внизу остался, и дышать ему там нечем, и вода, наверное сейчас хлещет в открытую мной дверь, а он пьяный и может и не выплыть, как же так... Я понял, что просто обязан сейчас нырнуть туда, в этот колодец, и постараться помочь, как-то, как-нибудь, иначе и жить будет незачем и все мои пути к самосовершенствованию окажутся ложью, а Гремлин меня с чистой совестью в следующий поход не возьмет... Конечно, это глупо и бесполезно, и, наверное так помочь нельзя, но... И я сделал даже шаг к воде, а потом понял, что не могу. Что угодно, но лезть в ледяную воду посреди зимы, что угодно, только не эта оскаленная полынья... Ноги не держали, время текло как-то странно и то казалось, что прошло уже часа два и пора плюнуть на все и идти в Брыньково пешком, то ясно представлялось, как Санька бьется там внизу, и я даже попробовал задержать дыхание, чтобы проверить на себе, как там ему , подо льдом, и не выдержал, шумно вздохнул, и сердце вдруг схватило ужасом - и сделал еще один шаг, решив, что надо, надо, надо... Когда на поверхности показалась его голова, я ничего не ощутил, но тело соображало что-то помимо меня, и я начал разматывать шарф, чтобы кинуть ему и вытащить, а руки дрожали от облегчения - уже не надо никуда прыгать, вот сейчас вытащу и все будет хорошо, обошлось, обошлось, слава Богу, и только синенький огонечек на том берегу мерцал все так же ровно...
...Она не боялась. Проголосовала на дороге, и села в машину, хотя видела, что водитель не совсем трезв, а попутчик его явно чем-то обдолбан. Ей было все равно, и наверное, если бы они решились на насилие (детский страх перед незнакомыми мужчинами, на уме одно - плоть) - лежала бы бревном. Устала. Поджала под себя ноги, стянула сапоги, устроилась на заднем сидении как в гнездышке и стала смотреть вперед. Март, конечно, и по озеру не стоило, но зато как тихо в этом медленном снегу, казалось бы и в Брыньково-то не очень надо, а надо только смотреть вперед... Там, в Брынькове, подруга у которой можно переночевать, там можно попить горячего чаю и забыть о глупой ссоре, о которой, впрочем и так уже сейчас - через сорок минут и не вспомнить, забыть обо всем, об этом проклятом ребенке, который все растет и растет где-то под сердцем, и аборт уже поздно, и придется сказать об этом Славке... Она сглотнула и стала смотреть на равнину, завораживающе плоскую, нереальную... Все казалось сном, все и было сном, только эта равнина была настоящей, девственно белой. Несколько раз она оглянулась назад, но позади за машиной оставался темный след, это тоже было красиво - далеко-далеко он тянулся, уже и не упомнишь откуда... Ей было спокойно, но удивительно неуютно. Стало жарко, она распахнула курточку, но вдруг в нос ей ударил кисловатый запах пота - накинула нестираную кофту, чтобы побыстрее, а теперь стыдно, запахнулась снова, утерла лоб. Что-то еще мешало. Она устроилась поудобнее, поняла, что на колготах появилась стрелка и теперь медленно ползет вниз по ноге. Потом неожиданно вспомнила, что , конечно, не взяла зубной щетки... А равнина все так же наплывала, и только маленький желтый огонечек светил на том берегу, но черные край не приближался, и треугольники сосен были все так же далеки. Водитель был пьян и машину откровенно шатало из стороны в сторону, он что-то напевал про себя, а другой бубнил на каком-то непонятном языке, и она ни слова не понимала. Вдруг ей показалось, что машина как-то изменила ход. Водитель приоткрыл окно, закурил. Ей в лицо ударила струя ледяного ветра, она поежилась, и плотнее запахнулась в свою куртку, и вдруг все изменилось, и один, крича что-то, рванул на себя дверцу и выскочил на темный снег, а в дверь хлынула вода. Сначала было не страшно, только непонятно - почему темно, но вода больно обожгла лицо, она закашлялась и начала задыхаться, рванулась к двери, попыталась найти ручку, но только шарила вслепую, а воды становилось все больше и больше, и она была такой невозможно черной...
... Он и сам не понимал, как успел все, что успел. Вода уже заполнила всю кабину, и он чувствовал, как машина продолжает опускаться вниз, а он все дергал ручку двери, пока она не осталась в руке. Рванулся на заднее сидение, но спинки кресел были слишком высокими, к тому же что-то мягкое мешало, тогда стал остервенело опускать стекло... Долго вертел ручку, пока не понял, что наоборот - закрыл, что крутить надо в другую сторону... Холода не было, времени не было, не было ничего, кроме жидкого черного льда вокруг, и когда он , наконец открыл окно, извернулся ужом, оставив на раме лохмотья куртки, и выполз-выплыл, только тогда понял, что больше не может не дышать, что если сейчас не получит ни капли воздуха, то его просто разорвет от боли, а кругом была тьма, это и был ад - задыхаться в плотной, тяжелой тьме, но тут сверху что-то блеснуло, высоко-высоко, и он рванулся туда, просто потому, что тело уже скручивала судорога и остатков сознания хватило только на то, чтобы эту судорогу направить, чтобы выбиться из плотных черных сетей, и только когда он вынырнул и жадно глотнул воздуха и понял, какой болью каждый вдох отдается в висках - пришел холод. Он издал какой-то звук, под руками что-то заплескалось, потом, оскользаясь, обламывая под собой лед, до крови раня ладони пополз из воды, намертво вцепившись во что-то длинное и тонкое, а потом повалился на снег боком и заскулил от внезапно накатившего ужаса...
Я подхватил его, обнял, а потом стал поскорее стаскивать насквозь промокшую куртку, и мысли скакали по-прежнему, и хотелось плакать от облегчения, что - выплыл, что - нет на мне вины, что - вытащил и помог, и неважно, что память была отчетливой - я не полез бы в воду его спасать. Теперь, наверное, полез бы, а тогда, минуту назад - не хватило бы меня. Вот вам и медитации под луной, вот вам и пути к себе. Весь путь к себе - три минуты на краю черной пасти, такого знания врагу не пожелаешь, и как я Грему теперь в глаза посмотрю... И еще что-то мне мешало, так мешало, что даже опять сделал шаг к полынье... Но не вспомнил - что, и накинул ему на плечи свой балахон, заставил встать, и пойти - сейчас самым важным было это, чтобы не замерз, не застыл, и мы шли вперед, падая в мокрый и жесткий снег, который оказался совсем не таким белым и ласковым, как казалось из машины, а я вдруг вспомнил, что ведь мы были с ним не одни, что была еще эта девчонка, но подло успокоил себя - все, она мертва, она уже задохнулась под этой толщей, и я не виноват, я вытаскивал Саньку, а Санька тем более не виноват, хорошо хоть сам спасся, а синий огонечек все приближался и приближался, и в конце концов все так и потонуло в синем сиянии, и пока мы стучались в дома и просили приюта, а нас посылали куда подальше, и пока я отыскивал длинное здание турбазы и истошным голосом будил Гремлина, - оно так и било мне в глаза...
Tags: проза
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments