Lubelia (lubelia) wrote,
Lubelia
lubelia

  • Music:

"Мастер и Маргарита", театр на Юго-Западе, 20.09.12

Ну что, сезон начался! Состав библейских сцен, к сожалению, не изменился - Левий по-прежнему Медведев и это невозможно. Состав, к счастью, не изменился - Пилат на своем месте и это главное.

В целом по спектаклю - ну, видно было, что первый спектакль сезона. Пока сидела в холле - было слышно как репетировали, два новых мальчика в массовке (один светленький, мало отличный по внешности от ушедшего Калласа, второй темненький повыше, по массовке совершенно непонятно, что из себя представляют), сбивались неожиданные люди в неожиданных местах. Бакалов хорош, очень хорош, но того крышесносного полета, как в последних двух спектаклях прошлого сезона - не было, не разогнался еще, что ли?Но все равно прекрасен. Карина в этот раз без перерыва играла слезливую истерику, остальные - штатным порядком.
Очень-очень понравился Нагреддинов-Бездомный. Пилата и Афрания он засек на первой проходке, еще и вглядывался им в спины, пока не погас свет. А в погоне\уГрибоедова\Стравинского выдал внезапно такую трагику, что слезы на глаза наворачивалсь - как же такого пролетарского поэта обидеть можно?

Библейские сцены.
Лакомкин... ну не Задохин. Но зато очень был живой - и очень любящий Пилата, очень сочувствующий ему. На "мысли о яде" - дрожь пробрала самого Иешуа и это был не страх, это было явная ответная боль от того, что вот Пилату ТАК плохо. Но объяснить до конца Кто Он - не смог, не сумел - может еще и потому что вот от этой жалости не смог давить?
А Пилат ко встрече пришел, несмотря на мигрень, отлично подготовленным: он читал доклады Афрания, про Левия тоже знал, просто у него имя из головы вылетело от Головы - поэтому и переспросил. Они там очень характерно с Афранием переглянулись на: "Знаешь ли ты какой-нибудь язык, кроме арамейского? - Да, знаю греческий". О, вот, не врет, было в материалах дела насчет того, что персонаж образован и умен. Но для Пилата он так и остается "этим Мессией, которого они вдруг все начали ждать". На фразе о волоске, когда Иешуа говорит открытым текстом - Пилат старательно гонит от себя это понимание. "А так вот кем ты себя считаешь? я даже спорить не буду, потому что что-то в тебе есть - но подумаю об этом позже..."
Пилат этой истории - умный, сильный, в состоянии держать под контролем все. Вообще все - Боль тоже. Пока его корчило, он давил в себе крик, заталкивал его обратно в себя - и затолкал. Выпрямился и оторвал руки от лица - за секунду до "Истина!". Сам справился, без Истины.
И дальше - тоже сам. Потерял контроль над собой совсем ненадолго - когда заметался на разговоре об Иуде. Витоге взял в себя в руки посередине фразы : "На свете нет, не было и не будет..." - еще не в себе. "...чем власть императора Тиберия! и не тебе, безумный преступник" - уже в себе, уже все просчитал: и что тут можно сделать, чтобы вырулить из безнадежной ситуации. Договаривал отчетливо для секретаря, легата и конвоя - вот, все слышали, как я на ЭТО отреагировал? А о чем я там буду наедине с Кайифой разговаривать - это уже мое личное дело, а пока - да, утверждаю приговор, все слышали?

Разговор с Кайифой был интересен тем, что Пилат пару раз практически сдавался - и потом начинал снова. Первый момент абсолютной безнадеги был на просьбе:"Я впервые прошу Синедрион..." - понятно стало, что просьба эта безнадежна, толку унижаться тут никакого и как-то это все... тухло. Но нет - потом выправился на прямых угрозах. Опять почти сдался на третьем: "Варраване". Ну - может и правда не надо, ну безнадежное же дело, да, человек хороший, да, от мигрени спас - но, блин, что я тут могу? Но потом взлетел опять - на чистой и беспримесной ненависти прицельно к Кайифе, как к автору всей этой ситуации. Как угодно, хоть с личным доносом Тиберию, хоть с арабской конницей под стенами города - но я - тебе - не сдамся! Как угодно, пусть меня сейчас порвут, но я не сдамся!
Сдался. И кажется, ровно потому что больше хотел сохранить себя, свое лицо перед местными властями, что больней оказалось не то, что приговор - явно несправедлив, что человека, который излечил тебя от боли, сейчас вот повесят на столбе, а то, что произнести его имя, под взглядом толпы и Кайифы - это невероятное унижение. Ты сдался, и он, враг - это понимает, и все кругом это понимают. Глянул вверх, выходя на Приговор - но это было не молитвой, это было эдакое: "О боги, боги мои! Видите, что делать приходится...". Имена остальных преступников выплюнул с такой же ненавистью, как и Кайифу по имени звал. И попробовал - ещет раз попробовал все-таки не сдаться... не вышло. Вышло зато сохранить остатки достоинства, если это еще вообще можно достоинством назвать - не выгибаться назад, не реветь раненым зверем - выложиться в крике до печенок, но потом - выпрямиться и уйти на своих ногах...

И потом пытаться держать лицо... Хотя смысл? Афраний в этот раз понимал, кажется, про Пилата вообще все. Но... а что тут сделаешь? Утешать - бесполезно. Можно встать рядом, можно взять на себя техническую строну дела, можно честно отработать - Казнь, разговор с Ним перед Казнью, решение о том, что пора уже это прекратить, гроза вот опять же - отличный предлог. Потом - убийство Иуды, потом непростой разговор об этом убийстве и подброшенной записке в Синедрионе, потом еще погребение и общение с невменяемым Левием... И при этом постараться как-то... не задеть, не сделать еще больней. Отличный Афраний вышел. Пилата понимал с полуслова (Ванин сбился на: "Не было ли среди толпы попыток выражения возмущения?" в смысле Пилат на этом месте часто спотыкается - потому что не о том, лишняя фраза, не та - и оба понимают это. А тут как-то совсем споткнулся, схватился за лицо - и Афраний, спиной услышав\увидев - тут же выручил: "Попыток возмущения?" - Пилат на этом сумел взять себя в руки, усмехнулся: "Ну да, возмущения..." - "Нет, не было"). На "так зарежут, игемон? - да" - Пилата скривило от отвращения к себе. Вот так значит, единственное, что ты можешь сделать - это убить исполнителя... Ну хоть это.
Разговор с Левием (под возмущенного Афрания: "Он невменяем, Прокуратор!") был попыткой повторить привычную властную стратегию. "Покажи пергамент! - было приказом, требованием, на которое ответить "Нет!" было... вообще нереально. А невменяемый и орущий мальчишка - не услышал, не внял. Тогда - что, придется просить?! Опять, второй раз за эти сутки просить того, кто точно не услышит? А вариантов нет - только просить в надежде, что может быть, все-таки... ну хоть посмотреть позволит? Или - применим другую стратегию - в библиотеку его, вместе с пергаментом, вместе со всем, что он сможет рассказать об Иешуа? Нет. Не вышло, не так и не так - невменяем. Недостоин. Ну... значит так. Может вот... может хоть зарежет? Да нет... тоже не выйдет. Мальчишка, дурак, вон Афрания испугался... Да и не самоубийца Пилат, он как-нибудь естественным путем закончится (или не закончится... продолжится. Двенадцать тысяч лун уже начались, какая разница - живой ты или уже нет?).
В финале он попросил третий раз, потому что уже все, предел, и на унижение уже давно похрен, и с Левием был бы рад поменяться... И - услышал, не поверил, но замер, застыл, а потом пошел - потому что Мастер-Бакалов всегда говорит "Свободен!" - так, что веришь.

Мастер-Бакалов. Нет, такого полета как в прошлые разы не было. Но, блин. Какой был "спрут" ... не жуткий, нет. Просто к горлу от жалости подкатывало. Иногда он этого Спрута делает реальным, так что и зритель пугается. Нет, тут было отчетливо видно - ну нет тут Спрута (и толпа, наверно, Пилата не порвет - в конце-концов площадь оцеплена римскими войсками). Но Бездна ползет изнутри, заполняет все, застит зрение, нет Спрута снаружи - он внутри и от этого еще хуже.
Как делается эта сцена с Маргаритой! (Господи, что ж она его за лицо-то все время хватает, закрывая мимику от зрителя!). Он, только что общавшийся со своей Бездной, с недоумением слушает ее телегу про какого-то "него", с которым она сейчас пойдет вотпрямщас объясняться, вообще не понимает - о чем она, какая ложь, какой муж?! Понимает только одно - она сейчас уйдет и он снова останется один. И падает от этого ничком, кажется, даже голову руками прикрывает, а потом с силой бьет кулаком по полу: "Это были ее последние слова". Этого предательства, он ей так простить и не смог, и именно тут его любовь закончилась. Он потом будет ее защищать перед Воландом - но уже просто как старший - младшую, как тот, кто отвечает, как тот - кого любят (ну или думают, что любят... хотят, во всяком случае) и кто в ответ на это - обязан не отталкивать. "Иди, ты свободен!" Мастеру сказал - с завистью, отчетливо... меняясь с ним участью.
(Про Казнь, да - стоял в начале монолога на коленях, смотрел на шествие на Голгофу... криво так, как в живот раненый, потом развернулся спиной к залу, как обычно, и тут его сбил Левий, запутавшийся в тексте, Бакалов его поправил, ну и настрой как-то сбился. Но да - потом снова развернулся, стал на колени уже с прямой спиной и так и погрузился во тьму, вглядываясь в Голгофу...)


Стравинский. Прекрасно развлеклись с Бездомным: Стравинский стоит справа, и хлопает Бездомного рукой по левому плечу - Бездомный вскрикивает, а Стравинский ему руку показывает: "Ну моя, моя!" - и так раза три:). И Стравинский, общавшийся до того с Мастером, очень быстро все понимает. Про Воланда - :"Этот человек, или я уж не знаю кто" (не было же такой фразы раньше?). А "не напрягайте головы" - было таким... без кривляния совсем, настоящее - смехом, который совершенно неотличим от рыдания. Самому Стравинскому после этого рассказа и четкого осознания, что тут натурально в игру включился "не человек, а уж не знаю кто" - "не напрягать головы" не выйдет. Ему бы пациентов уберечь (одного не убережет). И "не всему же надо верить" - было предельно веско и серьезно.
Непрост был в этот раз профессор... хотя с другой стороны - а когда он прост?


...Цветочки оба приняли так, что в который раз пожалела, что я тут вообще есть. Бакалов традиционно берет букет так, как будто над ним издеваются. Но, впрочем, я знала на что шла, другого не ожидала. Но в следующий раз для успокоения нервов пойду к Фариду, или к Лакомкину, они не смотрят на тебя сверху вниз как на субстанцию, а улыбаются и спасибо говорят :)
С другой стороны мои - были единственными и тому и другому, и вообще цветов было на редкость мало, кажется, даже Воланду не досталось...
Tags: Понтий Пилат, театр
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 11 comments