Lubelia (lubelia) wrote,
Lubelia
lubelia

Categories:

Гааз, источники. И. А. Арсеньев, воспоминания, Х глава. Доктор Гааз.

Чуть-чуть, но интересно. Особенно интересно - вот эпизод с Гаазом, встающим на колени перед Незабвенным - этот тот же эпизод, который пересказывает Кони, только у Кони красочней и подробностей больше, в частности указано, что сидел старик за старообрядчество, а тут зато от очевидца... Кони пишет, что эпизод "подтверждался другими лицами", то есть ему подробности еще кто-то излагал.

Среди волн и тины моря житейского, среди ежедневных столкновений страстей и страстишек, самолюбий и честолюбий, зависти и ненависти, невольно отдыхаешь и умом и сердцем, встречаясь с личностями, воплощающими добро, безграничную любовь к ближнему и полнейшее самоотвержение.
К числу таких, к прискорбию более чем редких личностей, принадлежал доктор Федор Петрович Гааз, которого знала вся Москва от аристократа до простолюдина.
Гааз был главным доктором тюремных больниц и всецело посвятил себя своему призванию - любви к человечеству.
Когда-то богатый он был обобран и разорен одним из своих коллег, вследствие беспредельной доверчивости своего характера. Переход от благосостояния почти к нужде нисколько не изменил Гааза: та же всегда добродушная улыбка на устах, то же нравственной спокойствие, то же сострадание к горю и несчастьям ближних, та же готовность помочь страждущему - не покидали его до конца жизни.
Гааз часто посещал нас, и я, будучи ребенком, уже знал и любил его, так как он был особенно ласков с детьми.
Федор Петрович, вследствие разразившийся над ним катастрофы, вынужден был заменить карету с четверкой плохими дрожками с верхом, запряженными старою клячей, которой правил кучер в потертом армяке. Экипаж этот был известен всему бедному населению Москвы, так как Гааз не только принимал у себя бедных больных бесплатно, но и ездил навещал их по чердакам и подвалам, невзирая на свои преклонные лета.
Постоянный костюм Федора Петровича был черный фрак, белый галстук с неизбежным жабо, короткие панталоны, черные шелковые чулки и башмаки со стальными пряжками.
Когда Гааз встречал на улице какого-нибудь пьяненького мужичка, то непременно сажал его в свои дрожки и довозил до дому. Об арестантах он заботился как будто это действительно были его родные дети, и арестанты положительно боготворили его. Эта непритворная любовь арестантов к Гаазу выразилась наглядно тем, что сосланные в Сибирь арестанты, знавшие Федора Петровича в Москве, собрали между собою, грошами, деньги, и соорудили ему маленький памятник, у которого ежегодно служили панихиду по усопшем.
Занимаясь по предписанию московского военного генерал-губернатора делами арестантов, содержащихся в тюремном замке, я был свидетелем следующего эпизода, обрисовывающего личность Гааза.
Однажды нам дано было знать, что государь Николай Павлович желает посетить в известный день тюремный замок. Все служившие в замке, некоторые директора тюремного комитета и главный доктор тюремной больницы Федор Петрович Гааз явились, естественно, задолго до государя императора. По прошествии нескольких часов его величество изволил прибыть в замок с генерал-губернатором князем А.Г. Щербатовым.
При входе в так называемый "дворянский коридор", где содержались арестанты привилегированных сословий, государь обратился к ним с вопросом: "Довольны ли они содержанием, не обижают ли их и нет ли у кого-нибудь из них особых просьб?"
Содержащиеся отвечали, что всем довольны, но что просят у государя одной милости - повелеть окончить дела их скорее, так как медленность производства следствий томит их и тяжелее для них ожидаемого ими наказания.
Государь милостиво выслушал эту просьбу и сказал князю Щербатову, чтобы он повелел приготовить о дворянах особый доклад на высочайшее имя.
За сим его величество направился для осмотра одиночных камер. При входе в одну их них он увидела дряхлого старика, который с трудом поднялся со своей койки.
Старик, как оказалось, лет пять уже приговорен к ссылке в Сибирь, но остается в замке лишь потому, что доктор Гааз находит опасными для арестанта столь дальний путь, сопряженный со множеством неудобств для больного.
Государь обратился к Гаазу и спросил, правда ли это и законно ли он поступает, удерживая "решенного" в замке?
Федор Петрович вместо ответа встал перед государем на колена и просил государя вовсе помиловать старика.
Его величество взял Гааза за локти и хотел его приподнять, но тот решительно объявил, что не встанет, не получив для старика помилования. Тогда император Николай Павлович, подумав немного, сказал:"Я исполню желание ваше, Федор Петрович, но если я поступлю несправедливо, то грех ляжет на вашей душе".
Гааз встал и со слезами бросился обнимать и целовать государя, у которого тоже показались следы на глазах и который, в свою очередь, обнял и поцеловал Гааза.
На другой же день по приказанию генерал-губернатора, были мною изготовлены две докладные записки на высочайшее имя: одна об ускорении следствий, производившихся о дворянах, а вторая о помиловании старика, но Федор Петрович, не ожидая окончания формальностей тотчас вывел стариказ из камеры и отвез к себе домой.
Таков был доктор-апостол Гааз!
Во время холеры, господствовавшей в Москве в 1847-48 гг. Федор Петрович, несмотря на свои преклонные лета и видимый упадок сил, проявлял особую деятельность в холерных больницах и придерживался того мнения, что "холера болезнь неприлипчивая". С целью убедить в этом как больных, так и врачей,Гааз немедленно после больного садился в неопорожненную ванну, оставаясь с ней по 10 минут и более, чему я был неоднократно свидетелем в яузской холерной больнице.
Кончина Гааза представила верующим в святость добра трогательную картину. Когда Федор Петрович почувствовал, что силы окончательно оставляют его и что смерть неизбежно постигнет его очень скоро, он велел перенести свою кровать из спальни в приемный зал своей квартиры и отдал приказ допускать к нему всех, кто пожелает его видеть и с ним проститься. Сотни людей явились посмотреть на святого старика, который скончался спокойно, в присутствии бедного, нуждающегося люда, так им любимого - люда, которому он посвятил всю свою многолетнюю праведную деятельность.
Гааз был в тесной дружбе с графом Николаем Ивановичем Зотовым, о котором я упоминал в начале этих записок. Замечательно, что Гааз принадлежал к числу людей твердо и слепо верующих, тогда как гр. Зотов был скептик, последователь учения энциклопедистов и маловерующий. Между тем эти две крайности сходились - их соединяла и общила любовь к ближнему, любовь к добру и теплое, сердечное влечение к проявлению этого добра, этой любви.
Я очень часто виделся с графом Николаем Ивановичем и Федором Петровичем, который обязательно два раза в неделю обедал у своего старого друга. Не проходило ни одного обеда, чтобы между добродушным Гаазом и Зотовым не происходило горячего, даже крупного разговора по поводу отстаиваемых каждым из них вполне противоположных принципов; но споры эти не могли разрушить дружбы стариков.
Особенно интересный характер приобретали словопрения, когда к Зотову приезжал обедать Иван Васильевич Капнист [Тогдашний московский генерал-губернатор, сын автора известной комедии "Ябеда" - человек, замечательный по своему уму, честности и доброте. - прим. автора], любивший и уважавший обоих стариков. Он так ловко, так умно доказывал Гаазу, что тот увлекается, а гр. Зотову, что он во многом заблуждается, что оба противника вдруг умолкали и в конце-концов сознавались, что ни тот, ни другой не были правы.
Tags: XIX век, Гааз
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments