Lubelia (lubelia) wrote,
Lubelia
lubelia

Categories:

Гааз и холера. Воспоминания Шумахера.


...Говоря о смерти моей матери, я не могу не коснуться несколько личности одного из приглашенных консультантов, именно д-ра Гаазе [в тексте так, опечатка, видимо? - МЮ], пользовавшегося в Москве громкой известностью и приглашавшегося на консультации в опасных случаях. Относительно костюма он был последний из могиканов в Москве: он носил черный фрак особого покроя, с длинными, узкими фалдами, белый высокий галстук и белую манишку с выдающимся мелко-гофрированным воланом; брюки узкие по колено, черные шелковые чулки и башками с пряжками, затем седой парик и косу; разъезжал он нре иначе как в карете, запряженной четверкой цугом, как и другие более известные врачи того времени. Такой оригинальный костюм на высокой сухопарой фигуре его и всегда серьезная внешность, естественно производили на нас, детей, сильное впечатление. Но популярность свою в Москве и даже далеко за пределами ее, особенно в далекой Сибири, он приобрел не костюмом своим, а деятельностью - по званию главного врача пересыльной тюрьмы на Воробьевых горах, в которой сосредотачивались из все России арестанты, осужденные к ссылке в Сибирь. С виду чопорный и сухой, он носил в груди своей сердце, полное любви к человечеству и особенно ко всем "несчастным", какими он, подобно русскому народу вообще, считал преступников. Необычайная гуманность, с какою этот редкий человек обращался с людьми, отринутыми обществом, и то теплое сочувствие, с которым он относился ко всем их потребностям, стяжали ему такую любовь и такое, если можно так сказать, обожание среди этих грубых натур, что самые закоснелые из них, упорно отрицавшие на следствии и суде, даже при пытке, свою виновность повторением одной и той же стереотипной фразы: "знать не знаю и ведать не ведаю", нередко, по убеждению д-ра Гаазе, из возлюбленного "дедушки", откровенно сознавались в содеянных ими преступлениях; возвращаемые из ссылки в Сибирь, по прибытии в Москву, спешили прежде всего понаведаться о нем и справиться о его здоровье...
...Затем в воспоминаниях моих воскресает 1830-1831 г., когда впервые появилась в Москве холера, которуб старики отождествляли со спирепствовавшим в Москве, при Екатерине II черным мором, и которую все вообще, не исключая и врачей и правительственных учреждений, считали столь же прилипчивой, как и чуму. Поэтому письма в Москву доходили не иначе как проколотыми и окуренными, как ты было в турецкую войну 1828-1829 с письмами, приходившими с театра войны; там были два брата матери, артиллерист и врач. Вся Москва была оцеплена карантинным кордоном, и всю провизию, котрую достиавляли для Москвы из деревень, можно было приобрести только при въездах в город у застав, что до крайности стесняло население, при громандных расстояниях большей части местностей от застав, и имело естественным последствием значительное вздорожание съестных припасов, увеличение нужды в бедных слоях населения, которая в свою очередь влияла на усиление болезни. Московский генерал-губернатор князь Дмитрий Владимирович Голицын, опасаясь возмущения со стороны народа, который не раз пытался прорвать карантинную цепь, испросил особым всеподданнейшим докладом уполномочие государя не применять долее к Москве этйо стеснительной меры, предписанной тогдашним министром внутренних дел, гр. Закревским, принимая на себя перед его величеством все могущие быть последствия от свободного сообщения столицы с окрестными местностями. Последствия, между тем, вполне оправдали такой решительный шаг со стороны "главнокомандующего столицей" (как тогда называли генерал-губернатора); вслед за снятием карантина холера не только не только не усилилась, но, напротив, с каждым днем стала действовать слабее и в непродолжительном времени совсем прекратилась. Само собой размеется, что всего этого я в то время не был в состоянии понимать, хотя и слышал о том разговор в доме и впоследствии отец, который вообще был врагом всяких стеснительных мер, разъяснил нам суть дела; но я считал неизлишним внести это обстоятелсьтво в свои записки, как иллюстрирующее взгляд правительства на холеру, и потому имеющее историческое значение. Из холерного года осталось у меня еще в памяти, как ежедневно окуривали у нас весь дом уксусом, наливаемым на раскаленное железо; как запах этот был для меня невыносим, и я всякий раз выбегал на двор; как рассказывали о случаяых возвращения домой с кладбища заболевших холерою людей, которых считали умершими и бросали на кладбище в общую яму до наполнения ее; как издевались над трусостью врачей, в том числе над одним знакомым нам профессором, о котором рассказывали анекдот, будто он, будучи приглашен к холерному, не решался подойти к нему, а рассматривал его язык, стоя у дверей, через бинокль.
Tags: Гааз
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment