Lubelia (lubelia) wrote,
Lubelia
lubelia

Category:

Куракин и декабристы.

Нимагу, солью приступ священной ярости сюда, а то меня разорвет просто. Собственно, я об этом эпизоде уже писала - о том, как сидит в Тобольске князь Б. А. Куракин - а мимо него провозят декабристов на каторгу, и он со всеми ними беседует, расспрашивает, предлагает помощь - и ничего не делает. Зато ваяет подробные донесения Бенкендорфу о том, как кто из декабристов себя ведет.
Собственно, я до этого читала кусочек одного донесения, где он описывает встречу с декабристами, которые шли по этапу пешком - с Соловьевым, Сухиновым и Мозалевским. И они у меня уже вызвали приступ отвращения к его особе, потому что пишет он без малейшего сострадания, даже к Соловьеву, который вроде бы рыдает и раскаивается.
Теперь до меня дошли более обширные куски из этих донесений. Вот это, про пеших, под катом полностью привожу, потом и остальное покажу. Оно впечатляет.

Тобольск. 4 июня 1827 г.
Генерал! Получив донесение о прибытии в Тобольск двадцатой партии арестантов, в числе которых находилось трое государственных преступников – бывшие офицеры Черниговского пехотного полка, - я отправился секретно в тюрьму, сопровождаемый одним полицмейстером, которому я отдал соответствующие распоряжения. Для этого была приготовлена отдельная комната и приняты все предосторожности для того, чтобы арестанты, которые должны были быть вводимы туда ко мне, не будучи об этом предупреждены, не имели возможности, выходя оттуда, сообщать друг друга о результатах встречи со мной. В их глазах я выставил предлогом свидания с ними два вопроса: один – желание узнать, не было ли в их долгом, только что законченном путешествии от Киева со стороны надзирателей чего-либо такого, на что они могли бы жаловаться и что запрещал закон, и второй – не было ли у них каких-либо просьб, которые, однако, не расходились бы с наказаниями, на них наложенными за их преступления. На первый вопрос их ответы были единогласны: «нет», на второй – их просьбы ограничивались желанием, чтобы им возвратили ...[неразб.], который им принадлежал и на который они получили квитанции для их освобождения по прибытии на место назначения.

[Видимо имеются ввиду какие-то деньги в суммах, не положенных для провоза? Помнится, у Колесникова тоже деньги отбирали с тем, чтобы потом, по прибытии на каторгу, вернуть, и о дальнейшей судьбе денег история умалчивает - МЮ]
Так как последняя статья есть общий закон для ссыльных, какой бы категории они ни были, то просьбу их нельзя было исполнить, что я им тотчас и объяснил. Сознаваясь, что они не имели никакого права на милосердие Государя, они все трое очень горевали по тому поводу, что с более виноватыми было поступлено сравнительно менее строго: их везли на почтовых и приговорили к каторжным работам на срок, тогда как они шли пешком в цепях в течение девяти месяцев, будучи смешанными с убийцами и разбойниками с большой дороги и имея, сверх того, в перспективе сделать таким же образом еще 4300 верст, а также, что они осуждены на пожизненные каторжные работы… Я излагаю все эти подробности, генерал, потому что дал вам обещание ничего от вас не скрывать, а вы обещали мне не утомляться чтением этих подробностей, как бы мелочны они ни были.
Не входя в подробности тех приемов, которые я употреблял для того, чтоб раскрыть их сокровенные чувства как в отношении того, что могло их вовлечь в этот ужасный заговор, так и в отношении того, чтобы заставить их в этом раскаяться – я ограничусь сообщением вам результатов и сделаю это по чистой совести. Все трое в общем удручены своим положением. Последнее очень естественно, так как положение это ужасно, но не в этом дело.
Самый старший из них, по имени Соловьев, бывший барон и штабс-капитан, несомненно, тот из троих, который испытывает искреннее и истинное угрызение совести; он не позволил себе ни одной фразы, ни одного слова ни одного оправдания (последнее было бы и невозможно), даже извинения, чтобы уменьшить свое преступление. Он удовольствовался единственным объяснением, сказав, что несчастный случай вовлек его в этот гибельный заговор, о существовании которого он узнал лишь за несколько месяцев до его осуществления; что он заслужил свою участь и что Бог и государь, наказывая его, наказывают крупного преступника. Прибавлю, что один вид этого несчастного доказывает искренность его признаний, так как он не мог ни слушать меня, ни мне отвечать, не обливаясь слезами…
Второй, по имени Сухинов, бывший поручик (участник последней войны против французов до вступления в Париж, получивший 7 ран), сознавая, что заслужил свою участь, старался ослабить свой проступок, выставляя на вид тиранство полковых командиров, бригадных и дивизионных генералов, - тиранство, которое, приведя его в отчаяние, было причиной его несчастья и вовлекло его в заговор с тем большей легкостью; о существовании же заговора он не знал еще за несколько месяцев до события. На мой вопрос о цели, которую он себе ставил, присоединяясь к заговорщикам, он брал Бога в свидетели того, что у него не было никакого злого умысла против особы покойного императора, но что их целью было просто приобретение свободы. «Свободы? – возразил я ему, - но это было бы понятно со стороны крепостных, которые ее не имеют, но со стороны русского дворянина? Какой еще большей свободы может желать он, чем той, которой мы все пользуемся благодаря нашим монархам со времен Екатерины Великой до наших дней!» На этом он замолчал, перестал жаловаться на свое несчастье. Впрочем, он был растроган и говорил, что он раскаивается жестоко, но по своей слепоте слишком поздно.
Мозалевский, бывший прапорщик, совсем еще молодой человек лет двадцати; природа, по-видимому, не даровала ему большой чувствительности. Он из числа тех, которые переносят свою участь с совершенным безразличием. Чтобы более в этом удостовериться, я, узнав из допроса, который я ему сделал, что родители его еще живы и что он их единственное дитя, спросил его, не чувствует ли он, при воспоминании о своих, престарелых родителях угрызения совести или страха, что они могут умереть от тоски. Он ответил мне с глубоким вздохом: "Да, я, должно быть, их убил." Но я не заметил в нем ни уныния первого [Соловьева]ни раскаяния [Сухинов]. Когда я допрашивал его о цели, которую он имел ввиду – он не захотел мне отвечать, говоря, что это «известное дело». Мне хотелось бы иметь возможность их всех троих поставить на одну и ту же линию, представив их всех одинаково раскаивающимися и удрученными – так как жалость к несчастным людям, как бы преступны они ни были, есть чувство невольное; но, дав вам слово говорить по всей совести точную правду, я сообщаю вам здесь ее во всей чистоте, и вы в этом можете быть уверены, как если бы вы сами лично были при этом.



...Этот урод сидит себе и занимается государственным делом, которое ему самому ужасно нравится - выясняет, кто из декабристов в каком настроении, кто что думает о справедливости наказания, кто раскаивается, а кто нет. Это нужное дело - он подробно, с наслаждением и чувством собственной охуенной важности пишет, как он помещение приготовил, как он предлог придумал, под которым будет беседовать с осужденными. Этой гниде крайне интересно посмотреть на слезы и добиться "раскаяния", поэтому он сначала посулит помощь и облегчение, а потом, насмотревшись на рыдания, и наслушавшись просьб, скажет, что кандалы он снять не может (и даже перековать по-человечески тех, кого заковали неправильно - нет, не может). Эта сволочь спросит молодого человека - а вы что, правда не боитесь, что вы убили своих родителей, они ведь теперь от тоски умрут? - просто, чтобы посмотреть на реакцию. Проняло? Не проняло, может еще как-нибудь тыкнуть - чтоб все-таки заплакал и выказал раскаяние-то?
Блин, ощущение, что читаешь описание какого-то насекомого. Тварь, у которой такая опция как "сострадание" отсутствует вообще в принципе. Нормально и понятно - преступники для него объекты интереса, а не люди, он старательно у каждого ищет кнопочку - и радостно доносит о тех, кого таки довел, и ужасно обиженно - о тех, кто внезапно не поддался, огрызнулся, ответил внятно и с достоинством, да и просто был недостаточно жалок. О Якушкине он пишет возмущенно: "...вместе с тем, несмотря на кандалы на ногах, очень занимается своими красивыми черными усами, к которым он присоединил еще и эспаньолку... Молодой человек...лишенный чинов и дворянства, осужденный на 15 или 20 лет каторжных работ... имеет смелость, несмотря на это, заниматься своей физиономией!" Пиздец, даже в порядке себя держать нельзя, надо запаршиветь и выглядеть "удрученным", чтобы этот мудак не чувствовал себя оскорбленным.
...Извините. Мало кто у меня такие нежные чувства вызывает... Даже Николай Палыч - не такие, тот хоть за трон перепугался и мстил за свой страх. А этот - добровольно, с песнями, не за бабло - из чистого любопытства и желание почувствовать свою причастность.
...Это к вопросу о возможности испытывания ненависти к историческим персонажам.
Tags: Принц Мрака Ротриа, декабристы, кадавр
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments